много лет назад. Только вот я сейчас уже не та, наивная девчонка, которой была. Жизнь преподнесла мне слишком много тяжелых уроков.

Не сказав больше ни слова, Орлов вышел из палаты. Дверь за ним закрылась, а я уставилась в потолок, чувствуя, как по щеке скатывается предательская слеза.

Я злилась на него. И еще больше — на себя. Потому что, вопреки всему, я снова ждала утра, чтобы услышать его шаги в коридоре. Только в тот момент я еще не догадывалась, что меня ждет.

Глава 6

Света

— Как вы себя чувствуете, Светочка? — в палату вошла медсестра с широкой улыбкой на лице.

Хорошая она была, приветливая, заботливая.

— Анна Ивановна, — тяжело вздохнула я, — ну как я могу себя чувствовать? Лежу тут, прикованная к кровати и изучаю трещины на потолке. Они у меня уже сложились в причудливые узоры.

— Не переживайте, голубушка, — она погладила меня по голове, — наш Вадим Сергеевич быстро вас поставит на ноги. Он врач от бога, да и человек золотой.

— Да уж, — пробубнила я себе нос, — золотой.

Анна Ивановна сделала вид, что пропустила мою последнюю реплику мимо ушей и стала обрабатывать мне шов на ноге.

Потом она помогла мне умыться и почистить зубы. Как же я ненавидела свое беспомощное состояние. Самой большой мечтой было расстаться с этим аппаратом, купить билет на самолет и улететь домой.

Назад, в свою тихую, спокойную жизнь, где у меня все налажено: работа, дом, встречи с подругами и никак чувств! Никаких мыслей, никаких сердечных метаний.

— Знаете, Светочка, — вдруг проговорила Анна Ивановна, расчесывая мои волосы, — Вадим Сергеевич взял половину ночных дежурств в этом месяце.

— Зачем? — холодно спросила я. — Зарплаты не хватает, чтобы семью содержать?

— Что вы? — удивилась медсестра. — Какая семья? — она оставила в покое мои волосы, обошла кровать и села на стул. — Он один. Вот как приехал сюда пять лет назад, так с тех пор и холостякует.

— Не похоже на него, — фыркнула я, вновь воскрешая в памяти неприятные воспоминания.

— Кто тут только вокруг него не вился, — продолжила она, вновь не обратив внимания на мою колкость, — и докторицы и сестрички, а он — кремень.

— Так может, у него не из больницы девушка, — пожала я плечами.

— Да Бог с вами, деточка, город-то у нас небольшой, все про всех знают. Один он, как перст один!

Мы замолчали. Я вновь изучала узоры на потолке, а Анна Ивановна не сводила с меня глаз.

— А тут недавно у него день рождения был, — доверительным тоном продолжила она, — так мы ему чего только не желали: здоровья, адекватных пациентов, удачи, ну и найти свою любовь, конечно, — она на секунду замолчала, а потом продолжила, — так он сказал, что уже нашел свою любовь, только потерял ее по глупости. Как-то так.

Анна Ивановна ушла, оставив меня одну. Дверь закрылась, и больничная тишина снова накрыла меня с головой. Чтобы как-то отключить мысли в своей голове, я взяла пухлую книгу с кроссвордами, которую мне принес Вадим и начала разгадывать их, один за другим.

Но голова ничего не соображала, в ней по прежнему крутились слова, сказанные медсестрой. Ну и что тут такого? Один Орлов, женат, меня это не касается. Наша история закончилась грязно и некрасиво много лет назад. Так почему я все еще думаю о нем?

Я отбросила от себя кроссворды, откинулась на подушку и уставилась в потолок.

Трещины.

Их было три. Одна — тонкая, извилистая, похожая на молнию. Вторая — короткая, жирная, разветвляющаяся на конце как дерево без листьев. Третья — едва заметная, тянулась от угла к люстре и терялась где-то в полумраке.

Я знала их все. Изучила вдоль и поперек за эти дни. Могла нарисовать с закрытыми глазами.

— Раз, два, три, — прошептала я, водя пальцем по воздуху в такт своим мыслям. — Три трещины. Семь дней, как я здесь. Пять лет, как мы развелись.

Двадцать недель замершей беременности.

Одна медсестра с припухшими губами.

Ноль объяснений, которые бы что-то изменили.

Цифры. Все, что у меня осталось от той жизни. Холодные, сухие, равнодушные цифры. Они не предадут, не изменят, не скажут «прости, я был дураком». Они просто есть. И я с ними давно смирилась.

Или нет?

Я злилась на себя за то, что слова Анны Ивановны зацепили. «Потерял по глупости». Красивая фраза. Удобная. Как мусорный пакет, в который можно собрать все — измену, боль, развод, пять лет молчания, — и выбросить. С чистой совестью.

— Нет, Вадим, — сказала я в пустоту комнаты. — Не по глупости. А по трусости. Ты испугался моей боли, испугался того, во что превратился наш брак после потери ребенка.

Голос дрогнул, и я замолчала. И тут меня неожиданно пронзила мысль: “Ведь ему тоже было больно. Ведь он тоже тогда потерял дочь”.

Слезы подступили к горлу, но я их сглотнула. Привычка. За пять лет научилась. Не люблю плакать — после слез голова раскалывается, глаза опухают, а окружающие начинают смотреть на тебя с жалостью.

А я ненавидела жалость. Даже сейчас, когда лежала беспомощная, прикрученная к кровати этим чертовым аппаратом, я хотела, чтобы на меня смотрели как на человека, а не как на разбитую вазу.

Я снова посмотрела на ногу. Шины, спицы, грузы на блоках — все это напоминало клетку. Красивую, хирургическую, очень дорогую клетку. Вадим сказал «человек-конструктор». Я тогда не оценила шутку.

А теперь думаю, может, он и прав. Меня разобрали на части пять лет назад. А теперь собрали заново. Только вот сердце собрать заново не удалось. Оно все еще болит. И, кажется, собирается болеть дальше. Долго. Может быть, всегда.

Я повернула голову к окну.

За стеклом темнело. Серое небо, серые дома, серые мысли. Где-то там, за этим окном, моя нормальная жизнь. Работа, привычный ритм, уютная квартира, где никто не