И тогда я совершил главную ошибку — решил дать ей время. Принял ее идею разъехаться, чтобы не давить своим присутствием. Думал, ей станет легче, ведь глядя на меня она снова и снова переживает нашу потерю.

А потом случилась эта дурацкая история с Анжелой, медсестрой, которая полгода вилась вокруг меня, делая непрозрачные намеки. Я осаживал ее, а она приносила мне кофе и просто говорила со мной. Обо всем на свете: о детстве, о профессии, о мечтах.

Я не хотел ее, как женщину, по мне нравилось с ней говорить. Говорить с человеком, который тебя слышит, которому интересно то, о чем ты думаешь и чем живешь.

В тот день она заскочила в ординаторскую и сходу выпалила:

— Вадим, я не могу больше с собой бороться и делать вид, что мы друзья, — она медленно подошла ко мне, — я люблю тебя, давно, — сделала еще один шаг и поцеловала.

А я… я в первые секунды так растерялся, что ответил. Впился в ее сочные пухлые губы, как безумный. Такое чувство, будто произошло помутнение рассудка, сумасшествие какое-то. У меня тогда сработали инстинкты, физиология, но не мозги.

Но практически сразу я пришел в себя. Это было, как выстрел в голову: резко, наотмашь. Как только я поцеловал другую женщину, понял, что люблю только свою жену.

Только ее хочу обнимать и целовать до конца своих дней. Что все другие, по сравнению с ней просто суррогат, подделка.

Даже вспоминать об этом хочу.

Я тут же оторвал ее от себя и выгнал. Вышел следом за этой Анжелой в коридор и увидел Свету.

Она месяц не появлялась в больнице и в моей жизни, а именно сейчас, как в плохом сериале, она стала свидетелем моего падения, стояла передо мной и смотрела своими бездонными глазами, полными презрения.

Я пытался поговорить с ней, объяснить, достучаться, но все было тщетно. Она будто ждала этого повода, чтобы перестать цепляться за то, что уже разбито. Развод, увольнение, смена номера.

Я звонил с чужих номеров, ждал ее у подъезда родителей, к которым она переехала. Но тщетно. Она вычеркнула меня. Каленым железом выжгла из жизни, не дав ни единого шанса оправдаться.

Да и какие могут быть оправдания предательству? Я был виновен по всем статьям. И мне вынесли приговор, который я не смел оспорить.

И я уехал в Новокузнецк. Думал, сбегу в другой город от воспоминаний, от прошлого, от вины и боли, но у меня ничего не вышло. За эти годы я так и не смог построить серьезные отношения ни с одной женщиной.

Пять лет закапывался в работу, брал ночные дежурства, оперировал сутками, подменял коллег. Потому что стоило только закрыть глаза, и передо мной вставала Света, с растрепанным хвостом, в своем любимом свитере, с улыбкой, от которой у меня все внутри переворачивалось.

А потом был тот вечер в приемном покое, когда у меня как раз было очередное дежурство. Едва я услышал: «Светлана Говорова, тридцать лет», кровь отлила от лица, в ушах зашумело, мне даже показалось, что сердце пропустило несколько ударов.

Я увидел носилки, одеяла, и ее знакомый профиль, бледный, в разводах засохшей крови. Мой, и без того мрачный мир рухнул в одночасье. Я орал на медсестер, расталкивал санитаров. А потом увидел ее глаза — мутные, ничего не понимающие, с болью и страхом. Она прошептала:

— Вадим? — и у меня сердце остановилось во второй раз за этот вечер.

Я оперировал ее сам. Руки не дрожали, профессионализм никуда не делся, но внутри все кипело. Я собирал ее ногу по кусочкам, ставил спицы, сшивал сосуды, а в голове билась одна мысль: «Все будет хорошо. Мне так много нужно тебе сказать. Мне нужно тебя вернуть».

Когда она пришла в себя и потребовала перевода в другую больницу, я сказал «нет». Спокойно, но твердо. Потому что не мог отпустить, не сейчас.

Она ненавидела меня — я видел это в каждом взгляде, в каждом взмахе ресниц. Но замечал и кое-что другое. Как учащалось ее дыхание, когда я входил, как она смотрела на меня, думая, что я не вижу. И я был уверен, она все еще что-то чувствовала ко мне.

Когда услышал крики из палаты, ворвался, а она металась в бреду и звала дочку. Я кинулся к ней, пытался разбудить, а она резко открыла глаза и посмотрела на меня так растерянно, что у меня все внутри сжалось. Она была такой нежной, такой беззащитной и потерянной, что моим единственным желанием было прогнать всех демонов из ее головы. Чтобы ни один кошмар больше не приходил к ней ночью. Чтобы ее глаза светились счастьем, а не темнели от боли.

И я не выдержал. Поцеловал. Как единственную женщину в своей жизни, без которой не могу дышать. Она почти ответила, я даже почувствовал, как ее пальцы вцепились в мой халат. На секунду мне показалось, что все, мост через пропасть построен, но она резко оттолкнула меня.

Я хотел остаться. Хотел кричать, трясти ее, рассказать про Анжелу, про то, что ничего у меня с ней не было, про эти проклятые пять лет одиночества, про то, что я не изменял ей даже в мыслях.

Но в кармане завибрировал телефон. ДТП на трассе, тяжелый пациент. Я должен был идти и делать то, что умею лучше всего — спасать жизни.

Я шел по коридору в приемный покой, а внутри меня уже созрело решение: больше не буду ждать, не буду ходить вокруг да около, бояться ее отказа.

Расскажу ей все: и про Анжелу и про то, как я каждую ночь все эти годы представлял, что она рядом, со мной. Я докажу ей, что она для меня все. Даже если это займет всю оставшуюся жизнь.

Она сказала сегодня: «Не хочу ничего слышать». Но она выслушает, потому что я не дам ей выбора. Слишком затянулось молчание, а она слишком долго страдала из-за того, что тогда не узнала правду.

Сейчас я должен выполнить свою работу и спасти жизнь пациенту, а потом — вернуться к ней. И начать спасать нашу.

Потому что обещал ей