это позволить. К тому же Влад понимал, что такие траты — вложение в будущее и в собственную безопасность. А возможно — и в собственную безнаказанность.

* * *

Конечно же, здорово помогло знакомство и с молодой богемой. Особенно ему благоволил не Роберт Рождественский, а как раз-таки Евгений Евтушенко. Странно… Но будущий убийца Хрущева на этот счет абсолютно не предавался ненужной рефлексии. Получается, все складывается — и хорошо, и замечательно!

Стараниями Рождественского и Евтушенко будущего убийцу Хрущева приняли на подготовительные курсы в Литературный институт. Теперь он вполне мог претендовать и на койко-место в общежитии. Где и прописался — тоже за немалую мзду. К тому же помогли связи в милиции и в литературных богемных кругах.

Владислав теперь часто обедал и ужинал в ресторане ЦДЛ. А также бывал на квартирах у известных и модных в то время советских писателей и поэтов. Доводилось ездить и в Переделкино, на дачи. Не раз заходил Влад в гости к Булату Окуджаве в квартиру на Арбате — в самом центре Москвы. Ее тогда еще совсем юный поэт купил в 1943 году свой на первый гонорар от написанных стихотворений, когда был комиссован после ранения на Кавказском фронте. То есть, как посчитал Влад — в девятнадцать лет! Вот это настоящий социальный лифт Сталина! Уроженцу Москвы XXI века из так называемого «среднего класса» квартиру на Арбате не купить и за девятнадцать жизней!

* * *

Более того, «молодой талантливый автор», хорошо «дав на лапу» коменданту общежития, поселился в комнате один. По меркам столицы 1955 года — это огромная роскошь, притом что Владислав даже пока не числился студентом Литинститута. Теперь было куда водить «окололитературных барышень» и уже смело залезать им под юбки и в хлопчатобумажные трусики, пленяя прозой собственного сочинения. В такие моменты, ему поневоле вспоминались строки из «Черного человека» Есенина:

…Ах, положим, ошибся!

Ведь нынче луна.

Что же нужно еще

Напоенному дремой мирику?

Может, с толстыми ляжками

Тайно придет «она»,

И ты будешь читать

Свою дохлую томную лирику?

Ах, люблю я поэтов!

Забавный народ.

В них всегда нахожу я

Историю, сердцу знакомую,

Как прыщавой курсистке

Длинноволосый урод

Говорит о мирах,

Половой истекая истомою.

Как-то так… Но и к своим легким любовным победам на скрипучей общажной кровати будущий убийца Хрущева привык довольно быстро. Студентки-филологи, как правило, делились на две категории: первые — это провинциалки, приехавшие в поисках лучшей жизни в Москву. Простоватые, наивные, восторженные. Для них молодой автор, который печатается в столичных журналах, пусть это даже «Советская милиция», уже окружен ореолом романтики намечавшегося рассвета «шестидесятых». А уж автограф под дарственной надписью поперек заглавия собственного рассказа или повести в суперпопулярном в СССР литературном журнале «Новый мир» сшибал барышень с ног окончательно. И также верно срывал с них чистое, но непритязательное, без привычных уроженцу Москвы XXI века изысков, нижнее белье трикотажной фабрики «Большевичка».

Представительницы второго типа барышень — коренные москвички, обычно дочери влиятельных партийных и общественных функционеров средней руки. Снобизм сквозил в каждом их взгляде и жесте. Тут, прежде, чем ударить сногсшибательным — в прямом смысле, литературным калибром, приходилось повести очередную даму сердца в театр на модную постановку, в ресторан, постранично цитировать полуподпольные романы «12 стульев» и «Золотой теленок» Ильфа и Петрова. Но окончательно таяли барышни от мистического романа Булгакова «Мастер и Маргарита». Ну, а уж потом — номер «Нового мира» с автографом поперек заголовка рассказа и яростный ритмичный скрип старой общажной кровати… Кстати, у этих светских львиц Москвы трусики уже были шелковыми, заграничными…

Влад даже завел своеобразный ритуал: добившись близости, а потом выпроводив очередную экзальтированную студентку или «окололитературную даму» он выпивал заранее заготовленную бутылку пива. А пробку не выбрасывал, а прибивал к быльцу кровати, своего любовного поля боя — в ознаменование очередной победы.[1]

* * *

В принципе, Владу в СССР 1955 года вполне понравилось — жизнь налаживалась. Гонорары за рассказы и повести — особенно для молодого начинающего автора, выглядели баснословно! Они были сравнимы с зарплатами какого-нибудь профессора или академика. Все-таки, в первой в мире стране победившего социализма к авторскому праву относились весьма трепетно: выплачивали все до копейки и в срок. И никакого обмана, «серых схем» — иначе подобная возня сразу же вызовет пристальный интерес советской прокуратуры и ОБХСС. Такое положение дел для выросшего в Москве XXI века и привыкшего к различного рода махинациям под прикрытием «бизнеса» и «свободы экономических отношений» молодого парня не могло не радовать.

К тому же Влад чисто интуитивно, но по-своему блестяще угадал конъюнктуру читательского рынка в СССР. В огромной стране особых развлечений не было. Радио и только зарождающееся телевидение не могли дать людям пока что ярких впечатлений. Да и как передать эти яркие впечатления, если и телевидение в те времена оставалось черно-белым⁈ Театральные постановки: спектакли, оперетта, опера, балет тоже оставались искусством не для всех.

Самодеятельность? Ну, это, скорее, для колхозников, а вот городским жителям, доля которых в конце 1940-х и 1950-х значительными темпами росла, требовались новые эмоции, более яркие, современные, свежие. Все это давали книги. А тут еще появился такой молодой и самобытный автор, не звезда, конечно — но гораздо выше среднего уровня. Тем более что остросюжетная и, конечно же, в меру проблемная проза у Влада получалась отлично. Видимо, сказывался извечный тотальный протест против всего у молодого человека.

Тем не менее, даже ему литературный успех и слава вскружили голову. Да, именно о такой жизни, о признании собственных заслуг он и мечтал всю жизнь.

* * *

Но как у всякой «Синей бороды», у Влада тоже имелся свой секрет. На дне его чемодана ждали своего часа «Парабеллум» и «Маузер-Шнелльфойер». Поскольку парень жил в комнате один, то часто запирался, доставал оружие, разбирал, чистил и смазывал его. Вскидывал и целился перед зеркалом, представляя, как стреляет… Вот он ведет огонь очередями из массивного «Маузера-Шнелльфойера», уперев деревянную кобуру-приклад в плечо. Четко меняет удлиненный магазин и продолжает косить… Кого? Охрану Хрущева — чтобы добраться до него самого.

Или метко стреляет из «Парабеллума». Исключительно удобный в руке пистолет бьет мощно и точно. В его руках — грозное оружие! Но без патронов это просто железки.

А вот оба разобранных карабина Мосина будущий убийца Хрущева собрал и хранил отдельно — в тайнике. На одном из них он установил кронштейн