нейтроны она хуже. Это приводит к тому, что жарит все сильнее, реактивность еще больше увеличивается. Это как если бы вы тушили пожар водой, а она вдруг сама начала испаряться и подбрасывать дрова в огонь.

Вот это и называется положительным температурным коэффициентом реактивности. В обычных условиях, когда реактор работает нормально, специальные стержни-поглотители (наши «пожарные») должны это компенсировать и не дать реакции разогнаться. Но в ночь с 25 на 26 апреля 1986 года реактор 4-го энергоблока ЧАЭС оказался в очень необычном, опасном режиме, и этот «эффект подбрасывания дров» сыграл роковую роль.

Полное незнание проектировщиками воздействия пара на мощность реактора оказалось самым главным несовершенством защиты. Тогда считалось, что в этом случае мощность должна упасть, а надежных расчетных программ и возможностей для лабораторных экспериментов не было. Лишь много позже практика показала, что пар дает такой скачок реактивности, причем за считаные секунды, что мощность увеличивается стократно, а медленные регулирующие стержни так и остаются на полпути в момент, когда атомный джинн уже вырывается из бутылки.

«Хорошо. Теперь я знаю, как работает ядерный реактор. Вы мне больше не нужны»[2].

Абсолютная ненадежность – предостережения ученых и КГБ

Реакторы РБМК разработал в 60-х годах НИКИ энерготехники Минсредмаша СССР, а научное руководство осуществлял Институт ядерной энергетики им. Курчатова.

ЧАЭС стала третьей станцией, где установили такой тип реактора. До этого им «осчастливили» Курскую и Ленинградскую АЭС, явно из экономии. Ведь раньше в СССР, да и во всем мире, применяли реакторы, заключенные в корпуса из сверхпрочных сплавов, а РБМК такой защитой не обладал. Это позволило существенно сэкономить на строительстве – увы, за счет безопасности. К тому же топливо на нем можно было перезагружать без остановки, что тоже сулило немалую выгоду.

Реактор создали на основе военного, вырабатывавшего оружейный плутоний для оборонных нужд.

Проект имел врожденный порок в виде тех самых стержней, регулирующих цепную реакцию. Они слишком медленно вводятся в активную зону – за восемнадцать секунд, вместо трех необходимых. В результате реактор получает слишком много времени для саморазгона на мгновенных нейтронах, которые и призваны поглощать стержни. К тому же при строительстве ЧАЭС для экономии бетона на 2 метра уменьшили высоту подреакторного помещения, в результате чего длина стержней тоже уменьшилась – с 7 до 4 метров.

О возможных печальных последствиях тогда практически никто не задумывался, ведь идею абсолютной безопасности атомной энергетики продвигал сам А. П. Александров, глава Академии наук СССР. Никто из ученых не решался всерьез спорить с ним, и лишь в другом ведомстве нашлись люди, поставившие под сомнение компетентность проектировщиков и строителей будущей крупнейшей атомной станции. Речь идет, конечно же, о Комитете госбезопасности.

Одновременно со строительством ЧАЭС в Припяти развернулся городской отдел УКГБ. Делами на самом объекте занимался 3-й отдел 2-го Управления контрразведки. В его компетенцию входил сбор данных о строительстве станции, ее работе, сотрудниках и возможностях диверсионной деятельности вражеских разведок.

Первым документом отдела, располагавшего классными аналитиками, стала справка от 19 сентября 1971 года, в которой оценивались технические характеристики будущей ЧАЭС. В ней отмечалось отсутствие у Минэнерго Украины опыта эксплуатации подобных сооружений, низкий уровень подбора кадров, недостатки при строительстве. Тогда чекистов никто не стал слушать. В 1976 году киевское УКГБ направило спецсообщение руководству ведомства о «систематических нарушениях технологии проведения строительно-монтажных работ на отдельных участках строительства». В нем приводились убийственные данные: несвоевременно поставляется техническая документация от проектировщиков, сварные трубы Кураховского КМЗ полностью непригодны, но приняты руководством станции, бучанский кирпич для строительства помещений имеет прочность в 2 раза ниже нормативной, и т. д. Бетон для бака жидких радиоактивных отходов (!) уложили с нарушениями, грозившими утечкой, а его обшивка оказалась деформированной. Заканчивалось сообщение, как водится, несовершенством охраны от возможных диверсантов, которую доверили сплошь пенсионерам-вохровцам.

Всю стройку будущей станции буквально нашпиговали доносчиками, писавшими о любом ЧП или пренебрежении нормами строительства. Те «стучали» в городской отдел КГБ, возглавляемый капитаном Клочко, а чекисты отправляли подробные донесения по инстанции, в Киев.

В 2020 году украинские архивы были частично рассекречены и выложены в общий доступ. Их анализ показал: несмотря на особую опасность атомных станций, их строительство велось обычными советскими методами, с полным пренебрежением к СНиП (сборникам строительных норм) и технике безопасности.

Замена стройматериалов и их расхищение, низкое качество работ, тяжелые травмы работников – словно на поспешном возведении совхозного коровника бригадой пьяных шабашников.

Но «глас вопиющего чекиста» утонул в пустыне бездействия. Первый секретарь Компартии Украины и фактический хозяин республики Владимир Щербицкий на предупреждения Председателя КГБ УССР Виталия Федорчука реагировал весьма вяло, посылая на станцию очередную «дежурную» комиссию. Ну, ей-богу, не останавливать же стройку из-за того, что сварное оборудование наших югославских друзей из «Энергоинвеста» и «Джуры Джуровича» оказалось бракованным! А то, что при высоких температурах создается угроза аварии, – это ж еще доказать надо…

Вся эта скрытая от посторонних глаз борьба закончилась многостраничным секретным докладом Председателя КГБ Юрия Андропова в ЦК КПСС в 1979 году, но каких-то радикальных последствий он не вызвал. Станцию ввели в эксплуатацию в том виде, в каком она была готова, и дальнейшая работа велась по действующим на тот момент стандартам.

Тем временем в 1983–85 годах на ЧАЭС произошло 5 аварий и 63 отказа основного оборудования. А целая группа работников КГБ, предупреждавших о возможных последствиях, получила взыскания за «паникерство и дезинформацию». Последнее донесение датировано 26 февраля 1986 года, ровно за 2 месяца до аварии, о недопустимо низком качестве перекрытий 5-го энергоблока.

Шли предупреждения и со стороны ученых. Профессор Дубовский, один из лучших специалистов СССР по ядерной безопасности, еще в 70-х предупреждал об опасности эксплуатации реактора такого типа, подтвердившейся во время аварии на Ленинградской АЭС в 1975 году. В тот раз только случайность спасла Северную столицу от катастрофы.

Сотрудник Института атомной энергии В. П. Волков забрасывал руководство докладными о ненадежности защиты реактора РБМК и предлагал меры по ее совершенствованию. Руководство бездействовало. Тогда настырный ученый дошел до директора Института академика Александрова. Тот назначил экстренное совещание по этому вопросу, которое почему-то не состоялось. Больше обращаться Волкову было некуда, поскольку его всесильный начальник возглавлял тогда заодно и Академию наук, то есть считался высшей научной инстанцией. Еще одна отличная возможность пересмотреть систему безопасности была упущена. Уже позже, после аварии, Волков со своим докладом пробьется к самому Горбачеву и станет изгоем в своем Институте.

Сергей Лебедев, начальник смены 4-го реактора ЧАЭС – тот самый, при котором начинался злосчастный эксперимент 25 апреля, – сразу