вечера – и никого не было, с кем можно связаться. Программа мне не понравилась своей неконкретностью. Видно было, что ее составлял электрик – Метленко, или кто там составлял из „Донтехэнерго“… Саша Акимов (начальник следующей смены. – Прим.) пришел в начале двенадцатого, в половине двенадцатого он уже был на месте. Я говорю Акимову: „По этой программе у меня много вопросов. В частности, куда принимать лишнюю мощность, это должно быть написано в программе“. Когда турбину отсекают от реактора, надо куда-то девать лишнюю тепловую мощность. У нас есть специальная система, помимо турбины обеспечивающая прием пара… А я уже понял, что на моей смене этого испытания не будет. Я не имел морального права в это вмешиваться – ведь смену принимал Акимов. Но все свои сомнения я ему сказал. И остался, чтобы присутствовать на испытаниях… Если бы знать, чем это кончится…

Начинается эксперимент на выбег. Отключают турбину от пара и в это время смотрят, сколько будет длиться ее выбег (механическое вращение). И вот была дана команда, Акимов ее дал. Мы не знали, как работает оборудование от выбега, поэтому в первые секунды я воспринял… появился какой-то нехороший такой звук. Я думал, что это звук тормозящейся турбины. Помню, как его описывал в первые дни аварии: как если бы „Волга“ на полном ходу начала тормозить и юзом бы шла. Такой звук: ду-ду-ду-ду… Переходящий в грохот. Появилась вибрация здания. Блок щитового управления дрожал. Затем прозвучал удар. Киршенбаум крикнул: „Гидроудар в деаэраторах!“ Удар этот был не очень. По сравнению с тем, что было потом. Хотя сильный удар. Сотрясло БЩУ.

Я отскочил, и в это время последовал второй удар. Вот это был очень сильный удар. Посыпалась штукатурка, все здание заходило… свет потух, потом восстановилось аварийное питание. Я отскочил от места, где стоял, потому что ничего там не видел. Видел только, что открыты главные предохранительные клапаны. Открытие одного ГПК – это аварийная ситуация, а восемь ГПК – это уже было такое… что-то сверхъестественное…

Все были в шоке. Все с вытянутыми лицами стояли. Я был очень испуган. Полный шок. Такой удар – это землетрясение самое натуральное. Правда, я все-таки считал, что там, возможно, что-то с турбиной. Акимов дает мне команду открыть ручную арматуру системы охлаждения реактора. Кричу Газину – он единственный, кто свободен, все на вахте заняты: „Бежим, поможем“. Выскочили в коридор, там есть такая пристройка.

По лестнице побежали. Там какой-то синий угар… Мы на это просто не обращали внимания, потому что понимали, насколько все серьезно… Я вернулся, доложил, что помещение запарено.

Потом… а, вот что было. Как только я это доложил, СИУБ (старший инженер управления блоком) кричит, что отказала арматура на технологических конденсаторах. Ну, опять я – я ведь свободен. Надо было в машзал… Я открываю дверь – здесь обломки. Похоже, мне придется быть альпинистом – крупные обломки валяются, крыши нет… Кровля машзала упала – наверно, на нее что-то обрушилось… вижу в этих дырах небо и звезды, вижу, что под ногами куски крыши и черный битум, такой… пылевой. Думаю – ничего себе… откуда эта чернота? Потом я понял. Это был графит (начинка ядерного реактора. – Прим.). Позже на третьем блоке мне сообщили, что пришел дозиметрист и сказал, что на четвертом блоке 1000 микрорентген в секунду, а на третьем – 250.

Встречаю Проскурякова в коридоре. Он говорит: „Ты помнишь свечение, что было на улице?“ – „Помню“. – „А почему ж ничего не делается? Наверно, расплавилась зона…“ Я говорю: „Я тоже так думаю. Если в барабане-сепараторе нет воды, то это, наверно, схема „Е“ накалилась, и от нее такой свет зловещий“. Я подошел к Дятлову и еще раз на этот момент ему указал. Он говорит: „Пошли“. И мы пошли по коридору дальше. Вышли на улицу и пошли мимо четвертого блока… определить. Под ногами черная какая-то копоть, скользкая. Прошли возле завала… я показал на это сияние… показал под ноги. Сказал Дятлову: „Это Хиросима“. Он долго молчал… шли мы дальше… Потом он сказал: „Такое мне даже в страшном сне не снилось“. Он, видимо, был… ну что там говорить… Авария огромных размеров».

О событиях прямо перед трагедией и после нее исписаны километры бумаги. Ни одна атомная станция не может похвастаться таким вниманием к истории своего создания. Тысячи докладов, сотни свидетелей, десятки исследователей собрали воедино мозаику фактов, исторических сведений и судеб множества людей, так или иначе связанных с ЧАЭС. Давайте объединим разрозненные свидетельства очевидцев и добавим к ним современное понимание ситуации в Зоне отчуждения. Задача для желающих увидеть все своими глазами совершенно необходимая, ведь без оценки масштабов человеческой трагедии поездки сюда лишены абсолютно всякого смысла. Заброшенных деревень в России немало, есть в мире целые города, покинутые людьми, но нигде и никогда масштабы исхода не затрагивали таких огромных территорий в такие сжатые сроки. Случившийся на водоразделе эпох, чернобыльский опыт неповторим и тем интересен. Где-то совсем неподалеку сверкает огоньками стеклянных высоток украинская столица, а здесь нетронутое советское прошлое образца 1986 года с укором взирает на нас глазницами разбитых окон.

Как все начиналось? Город с долгой историей, оказавшийся в тени АЭС

Я есмь Альфа и Омега, начало и конец.

(Апокалипсис, 1)

Город Чернобыль, давший название атомной станции, на самом деле отношения к ней практически не имеет.

Небольшое поселение, известное еще с 1127 года как Стрежев, получило нынешнее название при сыне киевского князя Рюрика в конце XII века. Скромным уездным центром городок оставался до недавнего времени. В XIX веке в Чернобыле обосновалась многочисленная еврейская община, а пара его представителей (Менахем и Мордехай Чернобыльские) даже канонизированы иудейской церковью в качестве святых.

Последних хозяев округи – польских толстосумов Ходкевичей – прогнали большевики. Так бы и сгинуть заштатному полесскому городку в исторической безвестности, подобно тысячам его близнецов, не прими в 1969 году советские власти решения построить в его окрестностях самую большую в Европе атомную станцию.

Поначалу все же в проекте фигурировала гидроэлектростанция, но она не могла удовлетворить колоссальный спрос на дешевую электроэнергию, нужную республике. Станцию назвали Чернобыльской, хотя и заложили ее на расстоянии 18 км от города-прародителя, поближе к воде. На роль столицы украинских атомщиков захолустный бревенчатый поселок не подходил, и 4 февраля 1970 года строители торжественно вбили первый колышек в основание нового города, названного по имени местной полноводной реки Припять. По замыслу он должен был стать «витриной социализма»