прорезались зубы без болезни. А месяц назад, когда на пристани вспыхнула смола, Нарен заплакал еще до того, как первые люди увидели дым.

В нем говорила кровь Керданов.

Чем старше он становился, тем громче.

— Я только хотел помочь, — сказал он.

Мне пришлось сделать голос мягче.

— Знаю. И поможешь. Принеси Тавии чистые бинты из верхнего ящика. Те, что перевязаны синей ниткой. Только быстро.

Он кивнул и исчез в коридоре.

Пограничник слева осторожно спросил:

— Мальчик тоже учится лекарскому делу?

Я посмотрела на него так, чтобы он понял: вопрос лишний.

— Мальчик учится не мешать взрослым, когда они спасают вашего товарища.

Мужчина сразу отвел глаза.

Хорошо.

С северными людьми легче, чем с дворцовыми. Они быстрее понимали границы, потому что сами жили рядом с опасностью.

Нарен вернулся с бинтами вместе с Тавией. Она вошла, оценила комнату одним взглядом и задержалась на мне.

— Сама справишься?

В ее вопросе было не сомнение, а проверка.

Я кивнула.

— Да. Дай мне стальной зажим и держи серебряник. Придется вытягивать остаток через ладонь.

Тавия не стала возражать. Только сдвинула Нарена к двери.

— На кухню. И чтобы я не видела твоего носа в приемной, пока мать не позовет.

— Но...

— Нарен.

Он насупился, но ушел. Не потому, что испугался. Потому что Тавию на севере слушались даже взрослые мужчины, если хотели прожить дольше.

Я положила правую ладонь над ожогом Олдана.

Не касаясь.

Это было главное. Боевой огонь нельзя трогать сразу. Сначала его надо заставить проявиться, понять направление, найти место, где он держится за плоть.

Черные линии под кожей дрогнули.

Олдан застонал.

Я вдохнула через нос, медленно, как учила Тавия в первые месяцы после родов. Тогда я почти не могла пользоваться даром. Стоило потянуться к чужой боли, и в животе вспыхивал страх: вдруг я снова заберу силу не от себя, а от ребенка. Но Нарен родился живым, сильным, громким. А я научилась отличать свое пламя от его.

Теперь мой дар шел из центра груди. Ровно. Осторожно. Без рывков.

Жар из раны поднялся к моей ладони. Кожу кольнуло. Потом прожгло сильнее.

Я не отняла руку.

— Сейчас будет хуже, — предупредила я Олдана.

Он попытался ответить, но только сжал зубы.

— Держите его.

Тьма под кожей потянулась вверх тонкой нитью. На вид это было похоже на дым, но дыма не было. Это была сгоревшая магия. Ее нельзя было вылечить, только вытащить и запереть в металле или камне.

Тавия подала мне пустой стальной зажим.

Я вложила в него вытянутый сгусток.

Металл сразу почернел.

Олдан вскрикнул, резко, хрипло. Один пограничник выругался, второй побледнел, но оба удержали его.

Еще немного.

Я потянула снова.

Ладонь обожгло до слез. Перед глазами на миг расплылось. Я стиснула зубы и заставила себя смотреть на рану, а не на собственную боль.

Нельзя было отвлекаться.

Не сейчас.

Черные прожилки стали тоньше. Краснота вокруг них проступила живее. Хороший знак. Тело начало бороться само.

— Достаточно, — сказала Тавия.

— Еще один слой.

— Мира.

— Еще один.

Она знала, что спорить бесполезно, если я уже решила. Поэтому только подала второй зажим.

Я вытянула остаток. Меньше, чем первый. Но глубже. Он шел медленно, будто цеплялся за кость. Когда металл почернел, я наконец отняла руку.

Комната качнулась.

Тавия оказалась рядом прежде, чем я пошатнулась.

— Сядь.

— Сначала повязка.

— Сядь, сказала.

Я села на край табурета. Не потому, что поддалась. Просто ноги на несколько секунд перестали держать.

Тавия закончила за меня. Обработала рану, наложила мазь, туго перевязала грудь Олдана. Потом ткнула пальцем в одного пограничника.

— Унесете его в палату. До вечера не поить ничем, кроме воды с серебряником. Если начнет бредить, зовите. Если сорвет повязку, привяжу уже вас.

Пограничники закивали.

Когда Олдана унесли, приемная сразу показалась слишком тихой.

Я посмотрела на свою ладонь. Кожа покраснела, на середине выступило темное пятно. Неприятно, но терпимо. К вечеру пройдет, если не брать новых огненных ран.

Значит, сегодня новых огненных ран брать нельзя.

Разумеется, именно в такие дни они и приходили.

Тавия закрыла за пограничниками дверь и вернулась ко мне.

— Ты опять взяла больше, чем нужно.

— Он бы потерял легкое.

— Он бы неделю кашлял кровью и выжил. Это лучше, чем твоя рука, которая потом будет трястись над следующим больным.

— Я рассчитала.

— Ты решила. Это не одно и то же.

Я подняла взгляд.

Тавия постарела за эти пять лет, хотя вряд ли признала бы это вслух. У глаз легли новые складки, в волосах стало больше седины, но спина оставалась прямой, а руки точными. Она не была мне матерью. Не пыталась ею стать. Но в тот год, когда я училась ходить заново в чужом мире, она была единственным человеком, который не дал мне утонуть в страхе.

— Я слышала, что сказал Нарен, — произнесла она тише.

Я встала и начала убирать инструменты.

— Он ребенок. Дети говорят странные вещи.

— Не со мной.

Я промолчала.

Тавия подошла к умывальнику, налила воду в таз и опустила туда почерневшие зажимы. Вода зашипела.

— Мира, он уже не просто чувствует жар в печи. Он видит чужое пламя. Сегодня это услышали двое пограничников. Завтра на заставе будут повторять, что твой сын сказал про огонь в груди раненого.

— Я поговорю с ними.

— С людьми можно говорить сколько угодно. Слухи все равно идут быстрее.

Я резче, чем нужно, бросила полотенце в корзину.

— И что ты предлагаешь? Запереть его в доме? Запретить открывать рот? Сказать пятилетнему ребенку, что любое его слово может стоить нам жизни?

Тавия не ответила сразу. Она дала мне время услышать собственный голос.

Слишком громкий.

Слишком испуганный.

Я выдохнула и оперлась ладонями о стол.

— Прости.

— Не за что. Страх за ребенка делает людей грубыми. Это не самый плохой грех.

— Я не хочу, чтобы он рос как тайна.

— Но пока он и есть тайна.

Эти слова были жестокими, потому что точными.

Я посмотрела в сторону кухни. Оттуда доносился звук: Нарен аккуратно переставлял чашки. Когда он волновался, всегда начинал что-то упорядочивать. Камешки у порога. Ложки на столе. Банки с травами, если я не успевала убрать их выше.

Он был моим сыном во всем, кроме глаз.

Глаза у него были Райгара.

Серые, внимательные, слишком взрослые, когда он молчал.

— Пять лет, — сказала я. — Пять лет мы жили спокойно.

Тавия хмыкнула.

— Спокойно? В нашем краю?

— Ты поняла, о чем я.

— Поняла. Но спокойствие не равно безопасность. Тебя не искали потому, что считали мертвой или бесполезной. А теперь люди начали