вышла широкая серая лошадь с привязанными к седлу сумками. Тавия подхватила меня так уверенно, будто всю жизнь вытаскивала женщин из снега, крови и чужих решений.

Может, так и было.

— Ребенка той женщины... — прошептала я.

— Заберу обоих. Молчи.

— Там... еще могут быть гармы.

— Поэтому и молчи.

Она помогла мне подняться, но ноги не держали. Тавия выругалась снова, уже тише, и перекинула мою руку себе на плечо.

Каждый шаг отдавался болью.

Я пыталась считать вдохи.

Один.

Второй.

Третий.

Не думать о Райгаре. Не думать о Миледе. Не думать о том, что меня оставили умирать, а мой ребенок теперь мог расплатиться за чужую жестокость.

Но мысли все равно возвращались.

Если ребенок погибнет, они победят.

Совет. Ирвент. Миледа. Все, кто стоял в том зале и смотрел, как меня отправляют на север.

Нет.

Я остановилась так резко, что Тавия едва удержала меня.

— Что? — спросила она.

Я прижала руку к животу.

Тепло было там.

Слабое.

Почти незаметное.

Но было.

— Он жив, — сказала я.

Тавия посмотрела на меня внимательно.

— Он?

Я не знала, откуда взялась уверенность.

Но она была крепче страха.

— Да.

Тавия ничего не сказала. Только сильнее перехватила меня за талию.

До ее дома мы добрались уже в сумерках.

Дом стоял на краю небольшого поселения, которое я заметила только тогда, когда между деревьями появились крыши и дым из труб. Не сторожевой дом. Не крепость. Несколько десятков низких домов, обнесенных частоколом, старые ворота, следы саней у колодца.

Люди вышли на шум.

Кто-то забрал раненую женщину и младенца. Кто-то увел лошадь. Кто-то хотел помочь мне, но Тавия рявкнула так, что все отступили.

— В дом. Быстро. Воду греть. Чистые полотна. Отвар державника. И чтобы ни одного лишнего рта у моей двери.

Меня внесли в теплую комнату.

Запах трав, дыма и кислого хлеба ударил в нос. После улицы тепло показалось почти болью. Меня уложили на узкую кровать, сняли промокший плащ, разрезали платье у подола.

Я смотрела в низкий потолок и старалась не потерять сознание.

Тавия работала быстро. Ее руки были грубыми, но точными. Она говорила мало: повернись, выпей, не дергайся, дыши.

Горький отвар обжег язык.

Я проглотила.

— Ребенок? — спросила я.

— Пока держится.

Пока.

Ненавижу это слово.

— Мне нужно точно знать.

Тавия бросила на меня короткий взгляд.

— Точно знают только мертвые. Живые борются.

Она приложила ладонь к моему животу и замерла.

Ее лицо стало совсем серьезным.

— Кто отец?

Я молчала.

Она подняла глаза.

— Я не из любопытства спрашиваю. У ребенка пламя. Слабое, но родовое. Такое не бывает у обычных людей.

— Его отец отказался от меня.

— От тебя или от него?

Я отвернулась к стене.

Горло сжалось.

— Он не знал.

— Значит, дурак.

Я почти рассмеялась. Не получилось.

Тавия накрыла меня шерстяным одеялом.

— Спать нельзя, пока кровь не остановится. Будешь говорить.

— О чем?

— О том, кто хотел твоей смерти.

Я закрыла глаза.

Передо мной снова появился зал Совета. Лица. Свиток. Браслет на руке Миледы. Райгар, который стоял слишком спокойно. Ирвент, произносящий приговор. Стражник, оставивший меня на тракте.

— Список длинный, — сказала я.

— Начнем с первого.

Я открыла глаза.

— Райгар Кердан.

Тавия не изменилась в лице, но в комнате будто стало тише.

— Глава рода Кердан?

— Мой бывший муж.

Она медленно выдохнула.

— Вот как.

— Сегодня он изгнал меня.

— Сегодня?

Я кивнула.

Тавия посмотрела на мой живот.

Потом на обожженную ладонь.

Потом снова на лицо.

— Тогда слушай, бывшая жена дракона. Если хочешь, чтобы ты и ребенок дожили до утра, забудь сейчас о гордости. Будет больно. Я дам отвар. Ты выпьешь. Потом я поставлю печать удержания. Она неприятная, зато может остановить потерю.

— Делайте.

— Не геройствуй. Кричать можно.

— Я не собираюсь умирать молча.

Тавия хмыкнула.

— Это уже лучше.

Боль пришла через несколько минут.

Глубокая, тянущая, упрямая. Тавия держала ладонь на моем животе и что-то тихо говорила. Не заклинание, скорее счет. Мне велела повторять за ней дыхание. Я повторяла. Сбивалась. Начинала снова.

В какой-то миг тепло внутри почти исчезло.

Я резко схватила Тавию за рукав.

— Нет.

— Дыши.

— Он...

— Дыши, сказала.

Я послушалась.

Потому что больше ничего не могла.

Раз.

Вдох.

Два.

Выдох.

Три.

Снова.

Я держалась за этот счет, как за край обрыва. Не за прошлую жизнь. Не за имя Эсмира. Не за ненависть к Райгару.

За маленькое пламя под сердцем.

Оно дрогнуло.

Почти погасло.

И вдруг ответило.

Слабо. Неровно.

Но ответило.

Я заплакала только тогда.

Без звука. Слезы потекли к вискам и впитались в волосы. Не от слабости. От облегчения, которое было таким острым, что почти не отличалось от боли.

Тавия убрала ладонь.

— Кровь остановилась.

Я не сразу поняла смысл.

Потом зажмурилась.

Жив.

Пока жив.

— Спасибо, — прошептала я.

— Благодари утром, если оба проснетесь.

Она поднялась, поправила одеяло и подошла к столу. Налила еще отвара, вернулась, помогла мне приподняться.

— Пей.

Я выпила.

На этот раз горечь почти не чувствовалась.

— Тавия.

— Что?

— Почему вы помогли?

Она посмотрела на меня так, будто вопрос был глупым.

— Потому что ты лежала в снегу и истекала кровью.

— Многие прошли бы мимо.

— Многие и проходят.

Она забрала пустую чашку.

— Но не я.

Ответ был простой.

И почему-то от него стало тяжелее.

Сегодня люди, обязанные защищать меня по клятвам и законам, оставили меня умирать. А чужая женщина с арбалетом вытащила из снега и даже не спросила, чем я заплачу.

Мир оказался страшнее, чем я думала.

И честнее.

Тавия уже собиралась уходить, когда я снова заговорила:

— Я не вернусь к нему.

Она остановилась у двери.

— К кому?

— К Райгару.

— Я не спрашивала.

— Все равно. Я не вернусь. Не напишу. Не буду просить. Не позволю забрать ребенка.

Тавия посмотрела на меня долго. Сухо. Без жалости.

— Тогда выживай. Мертвые матери детей не защищают.

Дверь закрылась.

Я осталась одна в теплой комнате, где пахло травами, кровью и дымом из печи.

За окном выл ветер.

Я лежала неподвижно, боясь лишний раз пошевелиться. Ладонь снова была на животе. Под пальцами иногда отвечало крошечное тепло.

Сын.

Я не знала, почему была уверена. Но больше не сомневалась.

Мой сын.

Не наследник Райгара.

Не собственность рода Кердан.

Не ошибка в документах.

Мой.

Я смотрела в темноту и повторяла это про себя, пока боль не стала глуше.

Мой сын.

Моя жизнь.

Мое новое имя.

А потом под утро, когда я почти провалилась в тяжелую дрему, дверь резко открылась.

Тавия вошла с лампой в руке. Лицо у нее