могло. Когда бедная старая дева кричала и пыталась отвернуться от палок, ее голое тело извивалось и принимало откровенные позы, и мужские особи, несмотря на безобразное лицо жертвы, невольно возбуждались; в глазах у них появился странный блеск, руки, державшие палки, окрепли, и удары стали сильнее. Более того, не умея рассуждать, они не знали, что имела в виду хозяйка, когда велела бить «как следует», поэтому без приказа остановиться никто из них даже не подумал прекратить избиение. Это был закон инерции.

Кухарки, выглядывавшие из двери кухни, с каждым ударом все вместе съеживались и цокали языками, как будто били их самих, и, в конце концов, не выдержав, дружно кинулись к мужикам, чтобы остановить их. Если бы не женщины, то избиение продолжалось бы всю ночь. Мужики, раскрасневшиеся от возбуждения, с трудом прекратили экзекуцию и, не зная, что делать дальше, в смущении смотрели по сторонам и покашливали. И только когда кто-то принес одежду и кое-как одел это месиво из плоти и крови, они подняли тело и вынесли за ворота. Как будто желая забыть страшное зрелище этого вечера, они поплелись к своим комнатам, то и дело мотая головами. А старая дева сидела, прислонившись к воротам и бессильно уронив голову на грудь, как намокшая от дождя копна сена. Казалось, дух уже покинул ее тело. Она даже не дышала, а из носа и рта безостановочно текла кровь, увлажняя под ней землю.

Утром, открыв ворота, домоправитель не обнаружил под ними бедной старой девы. Подумав, что, к счастью, она не умерла и каким-то образом смогла уйти куда-то залечивать израненное тело, все стали заниматься своими делами. Эти подневольные люди не могли поступить иначе. Это был закон подчинения, и наш рассказ на этом и закончился бы.

Однако несколько дней спустя глубокой ночью кто-то тихо пробрался в комнату слабоумного. Это была старая дева, которую несколько дней назад беспощадно избили, превратив ее тело в кровавое месиво. Она осторожно потрясла крепко спавшего дурачка. Когда тот открыл глаза, старая дева шепнула ему на ухо:

— Малыш, не хочешь пойти со мной помыться?

— Я не хочу мыться.

Он хотел закрыть сонные глаза, но она засунула руку ему в штаны и нежно потеребила его член:

— А если вот так, все равно не хочешь?

Слабоумный невольно открыл рот, хихикнул и ответил:

— Ну, тогда я хочу мыться.

Она тихо вывела его за ворота. Он жалобно спрашивал, почему они будут мыться не на кухне, а куда-то идут, но она уговорами смогла увести его подальше от дома. Через некоторое время они пришли на берег речки, протекавшей недалеко от деревни. Испугавшись шума текущей воды и необычного взгляда старой девы, слабоумный попятился:

— Холодно. Хочу домой.

Однако старая дева быстро раздела его догола, уложила в кустах и уселась на него.

— Лежи тихо, малыш. Будешь хорошим.

Старая дева взяла его член, вставила в себя и начала трясти задом. И дурачок, как и прежде, открыл рот и, довольный, задвигал задницей в такт. Вокруг была кромешная тьма, не светился ни один огонек, только раздавались громкий плеск воды и шлепки тела о тело. Из женщины вырывались стоны. На этот раз не было нужды затыкать рот тряпкой. Наконец, достигнув оргазма, она завопила от восторга. Чуть позже она повернулась к слабоумному, который лежал и пыхтел, взяла его за руку и заставила подняться:

— Ладно, теперь давай мыться.

— Холодно. Я не хочу мыться.

— Так нельзя! Все равно надо помыться.

Она грозно сверкала глазами. Мальчик нехотя вошел в воду, держась за нее. Несколько дней назад прошел дождь, и речка стала полноводной. Когда быстрый холодный поток поднялся до его талии, он испугался и мертвой хваткой вцепился в ее руку. Старая дева вела его все дальше и дальше. За ее спиной закрутилась черная воронка.

Когда стало ясно, что исчезнувший ночью хозяйский сынок к утру не вернулся, весь дом перевернули вверх дном. Члены семьи разошлись в разные стороны в поисках дурачка. И только спустя два дня в деревне, что ниже по течению речки, служанка, стиравшая белье, увидела всплывшее тело слабоумного. Конечно, эта девушка тоже разинула рот.

Одноглазая

Прошло несколько лет. И вот в одном горном селении, на много десятков ли[3] удаленном от города, появилась женщина-поденщица, которая ходила с малолетней дочкой от дома к дому, выполняя на кухне разные мелкие поручения хозяек, за что получала объедки со стола. Это и была несчастная кухарка, имевшая связь со слабоумным, на которую из-за безобразной внешности да маленького роста не позарился ни один мужчина. И жизнь дочки, конечно, зародилась из семени дурачка. Зимой того года, когда его раздувшийся труп всплыл в деревне, расположенной ниже по течению речки, кухарка у топки на кухне чужого дома без чьей-либо помощи произвела на свет девочку. К счастью, ребенок слабоумного родился нормальным. На первый взгляд сходства никакого не было. Однако ее огромные глаза с двойным веком, которые казались то невинными, то пустыми и тупыми, то ко всему безразличными — только эти глаза были точь-в-точь такими же, как у дурачка. Так проявился закон наследственности.

Кухарка страдала каждый раз, встречаясь глазами с глазами дочери, которые напоминали о бедном мальчике. Поэтому и била ее. Не проходило дня, чтобы на теле девочки, худой, как палочки для еды, не появлялись синяки. Когда на нее сыпались удары, она забивалась в угол, жалобно плакала и снизу вверх смотрела на мать. В такие минуты ее несчастные глаза еще больше напоминали о слабоумном. Кухарке казалось, что она слышит его крик, раздавшийся в тот миг, когда он, протягивая к ней трясущиеся руки и глядя полными ужаса глазами, исчез под темной водой.

— Не хочу! Говорю же, не хочу я мыться!

Почему старая дева завела бедного дурачка в глубь речки под черную воду? Может, хотела отомстить хозяевам дома, так жестоко избившим ее, или навсегда запомнить самые счастливые мгновения за всю свою жизнь, пусть они и продлились недолго? Ответа и на этот вопрос мы не услышим. Все кануло в воду. Однако рассказ продолжается.

Зимой того года, когда дочери исполнилось шесть лет, кухарка в доме одного богача, владельца плантаций женьшеня, выпаривала сладкую патоку. В это время она, стесняясь хозяев, не позволяла дочери даже входить на кухню, и та целый день тряслась от холода у коровника перед кучей, где прело удобрение из листьев, соломы и навоза. Единственным теплом, которое бедное дитя могло получить на