— Антон?

— Беспокоится, спрашивает, как ты себя чувствуешь?

— Хороший муж, — говорит она просто, без особого выражения, и я не понимаю, то ли она так думает, то ли просто говорит то, что положено говорить в таких случаях.

С бабушкой никогда не угадаешь.

Мама встречает меня у подъезда, хотя я просила ее не выходить, холодно же. Она машет рукой на мои слова, обнимает крепко, потом отстраняется и смотрит критически.

— Похудела.

— Вы сговорились, что ли, с бабушкой?

— Я просто вижу, что Антон тебя совсем не кормит? – улыбаясь, говорит она.

— Мам, Антон меня очень даже кормит, — отвечаю я, заходя в подъезд. — Вопрос скорее в том, что это я его кормлю…

Она смеется. Поднимаемся на второй этаж, и уже на лестнице пахнет ароматным борщом. В животе начинает урчать, в предчувствии идеального ужина.

— Я приготовила твое любимое. Будешь?

— Буду, конечно.

За ужином она расспрашивает про новый городок, про квартиру, про других офицерских жен. Я рассказываю немного, в общих чертах. Мама слушает и кивает с таким видом, будто складывает красивую картинку из пазлов.

— Антон доволен новой должностью?

— Очень.

— Ну и хорошо, — она накладывает мне еще салат. — Когда мужчина при деле, при цели — это главное. А ты рядом, поддерживаешь. Это тоже важная работа, Варь.

А я думаю о двух уроках в неделю. О трех женщинах за пятьдесят. Об одобренных Антоном ученицах.

— Да, — говорю я. — Важная.

Телефон на столе загорается. Мама видит раньше меня.

— Антон звонит! Возьми-возьми, не заставляй человека ждать.

Я беру.

— Добрался нормально домой? — спрашиваю я вместо приветствия, потому что знаю: он сейчас один в той квартире, и это его злит.

— Нормально. – Отвечает Антон. -- Что делала?

— Ужинали. Мама борщ сварила.

— Понятно. Завтра во сколько к бабушке?

— После обеда, наверное.

— Хорошо. Позвони мне, когда вернешься.

— Позвоню.

Он молчит секунду, потом говорит тише:

— Я соскучился уже.

И вот это — настоящее. Я слышу в его голосе что-то живое, не командирское, и что-то во мне откликается на это тепло. Я люблю его. Люблю — это правда, даже когда мне тяжело это признавать. Просто его любовь давит на меня всем своим весом, и иногда я не знаю, как дышать под ней.

— Я тоже, — говорю я.

Кладу трубку. Мама смотрит на меня с мягкой улыбкой.

— Волнуется за тебя. Каждый день звонит. Это хорошо, Варь. Это редкость.

— Знаю, мам.

На третий день я не успеваю взять трубку руки в муке, мы с мамой печем пироги, телефон где-то на подоконнике. Через десять минут мамин телефон оживает на холодильнике.

— Да, Антошенька! — говорит мама и смеется. — Да нет, все хорошо, мы пироги затеяли, она просто руки не вытерла. Сейчас передам.

Она протягивает мне трубку с таким видом, будто делает что-то очень милое. Я беру, отхожу к окну, смотрю на голые деревья во дворе.

— Я звонил три раза, — говорит он. Голос ровный, но я слышу под этой ровностью то, что другие не слышат.

— Тесто месила. Не слышала.

— В следующий раз клади телефон рядом.

— Антон.

— Что?

Я молчу. За окном воробей садится на ветку, смотрит на меня одним круглым глазом.

— Ничего… хорошо.

Мама за спиной говорит вполголоса папе:

-- Какой заботливый, сам позвонил, переволновался.

Папа что-то мычит в ответ, не отрываясь от газеты.

Я стою у окна и думаю о том, что все видят одно и то же. Внимательного мужа, который скучает по жене. И только я знаю, как это устроено изнутри. Как каждый звонок — это не скучаю, а где ты, с кем, почему не отвечаешь.

Как за этой заботой стоит железная сетка, и ячейки в ней ровно такого размера, чтобы я не могла выбраться.

Я люблю его. Но иногда мне кажется, что его любовь — это комната без окон. Теплая. Идеально обставленная, но без окон.

Через пару дней я встречаюсь со Светой в кафе у парка. Она почти не изменилась, все такая же жизнерадостная, веселая, и немного взбалмошная.

— Ну, рассказывай! — она обхватывает чашку ладонями и смотрит на меня прямо с нескрываемым интересом. — Как вообще эта ваша военная жизнь? Я всегда думала, что это так... не знаю. Кино какое-то. Форма, погоны, переезды.

— Это скорее простая логистика, чем кино, — отвечаю я немного равнодушно.

— Но романтично же? Каждый раз новый город, новые люди, все с чистого листа. Я на одном месте сижу пять лет и уже мхом покрываюсь.

Я улыбаюсь. Думаю о том, как объяснить ей, что чистый лист — это не всегда свобода. Что иногда это просто очередная пустая стена в очередной одинаковой квартире. Но Света смотрит на меня с таким искренним интересом, что я не хочу разрушать ее картинку.

— Привыкаешь, — говорю я. — Главное — не привязываться к месту.

— А ты привязываешься?

Я думаю о бабушкином халате в цветочек. О маминых пирогах. О воробье на ветке.

— Иногда.

Телефон вибрирует. Я переворачиваю его экраном вниз. Света делает вид, что не замечает.

Мы говорим еще про ее работу, про отпуск, про общих знакомых. Потом она наклоняется чуть ближе и спрашивает вполголоса, почти осторожно, будто мы шпионы:

— А ты… ну… Егора больше не видела?

Это имя бьет меня по всем болевым точкам одновременно, коротко и точно. Я не слышала его так давно, что почти убедила себя, что я его забыла. Убрала. Сложила в коробку и задвинула в такой угол, куда сама стараюсь не заглядывать.

— Нет, — говорю я ровно. — Не видела. – Во рту появляется горечь, и я стараюсь ее сглотнуть.

— Странно, что он так неожиданно исчез. Никто ничего не знает.

Мне нечего ей ответить. Он прошел через меня как тень, стремительно и горячо, и растворился. А осколки после него я собирала еще долго. Это было давно. Это была другая я. И я не хочу ворошить этот пепел, там давно уже ничего не горит, только серая зола, и незачем в ней копаться.

— Наверное, уехал куда-нибудь, — говорю я и делаю глоток кофе. — Люди иногда просто уезжают.

Света смотрит на меня