такого рода образованности не водилось. В молодые годы чему-то там он учился, но в памяти ничего не удержалось! «Дайте Козицу человека», — говорили о нем на службе. Бумага делала его несчастным. Живой человек — вот это да, из него можно и правду выжать. Но просиживание за столом, бумажки и, не дай господи, печатные материалы — тут капитан терялся. А этот лезет к нему с историей, с книгой. Ельскому невдомек было, о чем размышлял капитан. Несколькими красивыми фразами он наставил офицера, разъяснив ему, что государство много выигрывает, поощряя культ собственной истории. Козиц был зол. Не хватало еще этим с утра забивать себе голову. Каждому овощу свое время. А тем более такому, никому не нужному. И капитан рассердился. Мало у него серьезной работы, так ему еще на стол брякнут паштет из покойника тысячелетней давности. Нет, это Храбрый[2] был тысячу лет назад, наугад поправил он сам себя. Но эта серая, мутная пропасть, каким ему представлялось прошлое, взбесила Козица еще больше. В миг в голове его пронеслась череда кирас, золотых поясов, бритых голов. На сцену их или на картину, но подкрашивать ими действительность — зачем, для чего, кто на это клюнет! Мало на свете вранья?! Приманивать людей историей! Еще чего! Он прервал Ельского, когда тот, уже освоившись с темой, говорил: «Мы ведь являемся продолжением».

— И-и-и, — запищал капитан, — никакое мы не продолжение, мы — новые хозяева. Государства, разделившие Польшу, прогорели, а мы у них все это купили на аукционе. Нет у нас никаких обязательств. Некого нам тут стыдиться.

Ельский невольно улыбнулся, парадоксы действовали на него возбуждающе, и он уже мягче сказал:

— Да, но мы — все та же семья, это ведь не перешло в новые руки!

— Та самая, не та самая, — с выражением брезгливой скуки на лице тянул свое офицер, — все равно. Что у нас с ними общего. Мне что те старые поляки, что новые; если взять пороки, то нам не в чем себя винить, только вот где это записано, что мы им чего-то задолжали? Мы влезли в новое дело, был тут лет сто назад хозяин с той же фамилией, кузен не кузен, можно ему, чтоб не позабыть о нем, и памятник поставить, но копаться во всем этом старье! Да еще надрываться! Такой прорехи не залатаешь. Махнуть надо рукой на давние заботы, в которых ничегошеньки-то сегодня не разберешь. Зачем себя обманывать.

Все это Ельскому было уже не по вкусу. Творить чудеса смелой мыслью — это его роль, а не какого-то захудалого офицерика, который пыжится тут перед ним сделать что-то подобное. Посмотрите-ка! И он туда же, еще Ельского собирается загнать в угол!

— Правительства не было, — подчеркнуто возразил он, — но был народ. Если был народ, то была история. Все время был народ, и продолжалась история. Так что перерывов не было.

Козиц добродушно расхохотался. Сколько же он такой болтовней людям кровушки попортил.

— Были, — изрек он тоном глубокого и наивного убеждения. — История возрождалась, как только народ восставал. Он создавал власть, армию, правительство. И тогда, согласен с вами, начиналась история. А вот без этого, теперь согласитесь-ка и вы со мною, истории нет. Ведь история — это министры, это сейм, это политика, вообще всякое руководство. То, что записано в документах. Лишь из них и получается история. Народ, видите ли, — это море. А история — это то, что сверху.

Он потрогал пальцами книжку на столике, потом поднес их к носу, понюхал.

— Я, кажется, унюхал, зачем вы едете!

Ельский не знал, что и отвечать.

— И даже завидую вам. Клиента вы не обидите. Чудесная работенка. Не то что, знаете ли, моя — живых выдавать и заказывать.

Он отвернулся к окну. Покосившиеся домики, лоскутные поля, снова толпа избенок, несколько мужиков на минуту замерли, глазея на поезд, потом разбрелись. Козиц смотрел на людей, ибо что ни человек — то человек. Только в нем и реальность. Остальное на земле — это косметика. Немного ее больше или меньше, так или чуть по-иному она наложена, мне все равно, любил говорить Козиц. И говорил правду. Ничего иного он в жизни не искал, ни на чем ином не задерживал взгляда — люди, только люди. Одежда, пусть она будет удобной; автомобиль, так пусть он тебя возит; мебель, картины поставить или повесить — дело хорошее, но стоит ли на все это пялить глаза? Не упадет же! Так и книги. Нельзя сказать, чтобы Козиц никогда и ничего не читал. Читал, и с охотой! Но кому это нужно, чтобы об этом без конца долдонить. Уж лучше тогда поговорить об отражении в воде! Взглянешь — подрагивает темно-зеленое лицо. Вот оно. Отходишь, уносишь свое с собой, вода забирает свое, и говорить не о чем. Можно ли сказать больше о книгах? Только когда встретятся два человека, тогда и рождается мир. Все остальное — овощи, смеялся Козиц, а человек — это мясо.

И вот ему как раз и выпало стать гончим псом, выслеживающим людей, бросать их в тюрьмы или отправлять на виселицу. За что? За каракули в записных книжках, за листовки, за все эти комбинации, которые не брали в расчет человека. Если бы он вспомнил когда-нибудь слово «инквизитор», он увидел бы в нем себя и словом этим себя заклеймил бы. Тот тоже хватал людей за пустяки. Живых, из плоти и крови, настоящих он развращал, уничтожал, калечил ради чего-то абстрактного. Козиц выходил из себя и мучился, считая, что он спятил. Но делал, что ему было положено, стискивал зубы и хватал. Хватал и хватал. И людей Папары тоже, таких же точно глупых и упрямых, как и те, с другого фланга, только ко всему прочему они сами лезли ему в руки. Едва на них поднажмешь, тут же начинают клепать на себя и на других. Вот так глупость из человека и прет, с сожалением говорил он, не испытывая радости от побед в этой грошовой партии, которая игралась чересчур уж всерьез.

Он вновь взглянул на Ельского, уставившегося на него. Этот тоже из тех, для кого мир — бумажка, зло подумал Козиц. Но такой, видно, уж и суждено быть нашей жизни! — немного успокоившись от этой мысли, он смягчился, хотя и не повеселел.

— Хоронить человека, хо-хо-хо… — он и сам этому удивлялся, — …сегодня умеют. Я