одного из убитых нами бизонов. Голова и скелет другого бизона были рядом; он притащил их к краю поляны, чтобы устроить свой пир. Это был самый большой медведь, которого я когда-либо видел – несомненно, это он оставил следы, по которым мы вчера шли. Я не знал, что делать. Я хотел убить его; мне нужны были его огромные когти для ожерелья. Но какой это был ужасный риск – ведь мой единственный выстрел мог не убить его наповал! Я вспомнил о нескольких охотниках, убитых медведями. Кончилось тем, что я отполз назад, оставив медведя за его пиршеством, потом назвал сам себя трусом и вернулся к красным ивам.

Стараясь не шуметь, я поднял ружьё и проверил полку; на ней было достаточно пороха. Я медленно поднялся на колени и поднял ружьё, чтобы прицелиться, когда медведь внезапно поднял голову и посмотрел на край поляны; его шерсть поднялась дыбом, и он два или три раза сердито фыркнул. Я посмотрел в том направлении и увидел большого медведя, выходящего на поляну из кустов и направляющегося к первому. Тот снова посмотрел на вновь пришедшего, все ещё сердито ворча и фыркая, и вдруг я увидел, что он притих, его шерсть улеглась, и он возобновил свое пиршество. Я снова посмотрел на край поляны и увидел, как три медвежонка вылезают из кустов. Мне все стало ясно: вновь прибывшая медведица была его женой, но он не признал ее, пока не появились детеныши, и тогда успокоился. Она была желанной гостьей на его пиру.

– Мне здесь не место, – сказал я себе. – Можно рискнуть, выстрелив в одного медведя, но два....

Я отошёл в лес и был рад, когда смог подняться на ноги и был уверен, что никто меня не преследует.

Но теперь, продолжая путь к водопаду, я начал сомневаться в себе и задался вопросом – а не трус ли я? Я не хотел быть трусом; это было то, что я более всего ненавидел. Я успокоил себя тем, что нужно найти способ получить ку на большом медведе, и начал планировать, как это можно сделать.

Сейчас я не искал добычу, но, пробираясь через лес, видел множество животных – на склоне хребта паслись вапити и олени, у края болота в верхней части бобрового пруда – лоси, самка и годовалый самец. Бобры, плававшие среди хаток, напомнили мне о том, что я забыл захватить ловушки.

Миновав болото и пройдя вверх по реке, я вошёл в узкий каньон, и рядом со скалой поднялся по крутому склону, нашёл укрытие в зарослях можжевельника и посмотрел вниз на водопад; никого я там не увидел и почувствовал себя несколько разочарованным. Я поудобнее расположился на твёрдой скале, намереваясь остаться тут и наблюдать за водопадом до самой темноты.

Солнце перемещалось по небосклону и скоро стало совсем тепло. Меня стало клонить в сон; время от времени я ненадолго засыпал. Я чувствовал, что хочу спать, но заставлял себя открывать глаза и снова наблюдать за водопадом. Когда солнце перешло зенит, я снова задремал, и вдруг почувствовал, что кто-то схватил меня за лодыжку. Я вскрикнул и схватил ружьё, но вместо ожидаемого врага увидел смеющееся лицо Голубки!

– О, как я тебя напугала! – сказала она.

– Да уж, – сердито ответил я. – Ты не должна была так делать! Вдруг я бы выстрелил в тебя раньше, чем понял, что это ты! Никогда больше так не делай!

– Нет! Никогда! Никогда, почти-брат. О, не сердись на меня! – умоляла она. И когда я увидел слёзы в ее глазах, мне стало стыдно, что я её отругал, и еще более стыдно оттого, что я уснул, хотя должен был наблюдать за пещерой.

– Не плачь! Я не сержусь. Мне тебя жаль. Представляю, что тебя ждёт, когда мы вечером вернёмся в лагерь. Ведь ты убежала из лагеря, – сказал я ей.

– Ты за меня заступишься. Ты их уговоришь, – сказала она, и я понял, что так и будет.

– Каким путем ты пришла – тем, что мы вчера возили мясо? – спросил я.

– Нет. Я не хотела идти мимо болот и бобрового пруда. Я прошла прямо из лагеря по хребту, и затем спустилась с холма к устью каньона, – объяснила она.

– Боги направили твои шаги! – сказал я. – Я пошёл по тропе к нашей добыче, услышал хруст костей на поляне, опустился на четвереньки и пробрался к её краю, и увидел не волков, как ожидал, но большого медведя, его жену и троих детенышей.

– И что ты тогда сделал? – прошептала она, уставившись на меня широко открытыми испуганными глазами.

– Поступил как трус! Старый медведь обгладывал скелет и голову одного из быков, которых он уволок на поляну. Его жена и дети приближались к нему. Я как можно тише уполз оттуда. Почти-сестра, если бы ты оказалась там, тебя бы разорвали на куски. Ты же знаешь, как медведицы защищают своих детей!

Голубка задрожала.

– Я едва туда не пошла! Боги, должно быть, увели меня с тропы, – сказала она так тихо, что я едва её расслышал. И добавила: – Почему ты назвал себя трусом? Ты же хорошо знаешь, что ни один охотник из наших трёх племен не напал бы на большого медведя и его жену!

– Мы не ничего о них не скажем, когда вернёмся в лагерь. Я хочу убить этого медведя прежде, чем мы уйдем из этой долины. Мне нужны его когти для ожерелья, – сказал я ей. – Но первое, что я сделаю сегодня вечером, – продолжал я, – скажу моему отцу, что я намереваюсь наблюдать за этим местом, пока не узнаю, живёт ли кто-нибудь в пещере за водопадами, так что ты должна наблюдать вместе со мной!

– Да, сделай так! – сказала она. – Я очень не хочу тайком уходить из лагеря; мысль о выговоре, который я получу после возвращения, портит мне всё удовольствие.

Некоторое время мы молчали. Я вернулся, чтобы продолжать наблюдать за водопадом, а девушка сидела около меня. Я снял свой колчан, когда ложился, и она вытащила лук и несколько стрел и держала их на коленях. Она очень любила оружие.

Солнце продолжало свой путь к западу. Мы сидели тихо и неподвижно. По долине потянул тёплый ветер, напоенный запахами соснового бора и цветов, которые цветут в начале лета. . Водопад продолжал свою песню – его голос то становился тихим и ласковым, то громким и угрожающим.

У берега, где течение было слабее, плавала утка – остроклювый нырок со своим выводком. Они заплыли в пруд под водопадом и плавали