он жертва, то да, все просто. Выбить коды и схемы, потом стрекалами вскрыть кейсы, забрать картины, уйти.

— Если жертва. Но мы оба в это не верим.

— Не верим. Даже если он им не ровня и не партнер, он был в курсе: похищение и пытки при Азалии разыграны. Но тогда я не понимаю, зачем в этой пьесе он сам. Коды можно передать запиской. Что дает похищение?

Жаров отложил ложечку. Помолчал. Он явно еще думал. А я уже понял.

— Доверие, — сказал я почти восторженно. — Смотри. Коды он выдал под пыткой: тут к нему спроса нет, под таким заговорит кто угодно. Но вот сам факт, что его похитили и мучили, означает для всех одно: он ни при чем. Совершенно, безупречно ни при чем. Он пострадавший. Герой, сбежавший от злодеев. Теперь поймай его хоть в дверях галереи с картиной под мышкой, он скажет, что взял ее домой на денек полюбоваться, и его отпустят с извинениями.

— Утрируешь.

— Утрирую. Но не сильно.

— И пост стоит снаружи, — подхватил Марк. — А Лев работает внутри, по долгу службы, каждый день. От кого его охраняют? От него самого?

Он был прав, и от этой правоты хотелось скрипеть зубами: мы сами уговорили Ланского держать охрану, которая охраняла вора.

Жаров встал и прошелся по кабинету.

— И тогда все встает на места. Никакого налета не будет. Налет им и не нужен был никогда: налет это шум, погоня, скупщики. Лев будет выносить картины из кейсов по одной, тихо, месяцами, возможно, пока сможет. А когда станет горячо, исчезнет. И Ракитин, кстати, туда же. Зуб даю, налетчики просто назвали самое громкое имя в собрании, чтобы Азалия запомнила. Все смотрят на дверь и ждут громил. А вор уже внутри.

Он остановился у окна.

— Складно выходит, — сказал я. — Настолько складно, что я себе не верю. Это теория, Марк. Ее надо проверить.

— Надо. Если он уже носит, он должен оставаться в хранилище один, вероятно после закрытия. У кого можно об этом спросить, не вызвав шума?

— Азалия.

— Я в МОЛОТ, получу ордер на досмотр личных вещей Льва, чтобы все было законно. Съездишь к ней, спросишь?

— Съезжу.

В музее естественной истории меня знали и пропустили без расспросов. Запасник пах пылью и оберточной бумагой. Азалию я нашел в дальнем проходе между стеллажами, с ящиком свежепривезенных черепков на коленях: очки на лбу, карандаш за ухом.

— Петр! — Она просияла и чуть не опрокинула ящик, вставая. — Вы посмотрите, что нам прислали из Белоречья! Вот, глядите, венчик с двойным клеймом, это же самое начало четвертого века, а Полонский пишет пятый. Ну какой пятый, когда обжиг двухслойный! Вы поглядите на излом.

— Так скажи ему это, — улыбнулся я. — Он на моей памяти тебе еще ни разу не отказал.

— Потому что я права, — просто объяснила она.

Я выслушал про обжиг положенные пять минут и вручил сверток от Вари.

— Пастила? Яблочная? — Азалия приняла сверток обеими руками. — Передайте Варе, что она лучший человек в этом городе. После Левы. — Она тут же смутилась собственной бухгалтерии. — То есть они оба лучшие.

Я присел на край стеллажа.

— Как вы тут?

— Потихоньку. — Она вздохнула и села рядом, ящик на колени. — Я, знаете, теперь просыпаюсь по ночам от каждого звука. Но это пройдет, я знаю, что пройдет.

— А Лев как?

— Работает. — Второй вздох вышел длиннее. — Он теперь допоздна в галерее, третий вечер подряд. Я думаю, он за коллекцию переживает: после всего этого… Я ему ужин оставляю, а он приходит, когда я уже сплю.

— И сегодня задержится?

— И сегодня. Он утром предупредил, чтобы не ждала. А я все равно ждать буду: вдруг освободится раньше.

У меня заныло под ложечкой. Я поднялся и сослался на дела.

— В воскресенье приходите к нам оба. Варя пироги затевает.

На улице я вздохнул.

«Третий вечер подряд».

[Он уже начал. Езжай к Марку.]

Глава 22

В МОЛОТе мне выдали стул в приемной, и на нём я просидел до шести, когда Жаров вернулся, обмахиваясь ордером.

— Ну что? — спросил он.

Я рассказал, что сказала Азалия.

— Третий вечер, — повторил он. — Всё, Пётр. Берём. Сегодня же, пока он не кончил и не собрал чемодан.

К галерее мы подъехали, когда рабочий день уже отгорел: залы за высокими окнами гасли один за другим. Пост на парадном проверил жетон и пропустил. Второй пост, уже не охраны галереи, а выставленный стражей, у стальной двери в полуподвале, поднялся нам навстречу.

— Лев Валентинович здесь? — спросил Жаров.

— Здесь, где ж ему быть. С обеда не выходил, работает.

Жаров нажал ручку. Дверь не подалась: заперто изнутри.

Мы переглянулись. Я постучал. Пауза вышла длинной.

— Сейчас! — глухо донеслось из-за стали.

Щелкнул замок, дверь открылась. Лев в рабочем фартуке поверх сорочки посторонился, пропуская нас, и на лице его не дрогнуло ничего, кроме вежливого удивления.

— Петр? Проходите. Что-нибудь случилось? А вы?

— Марк Жаров. МОЛОТ. Мы мимо ехали, — сказал Марк самым мирным своим тоном. — Дай, думаем, глянем, как служится герою.

— Ну, неплохо, наверное. — Лев улыбнулся половиной лица, второй мешал синяк, и вернулся к столу посреди зала. Там под яркой лампой лежало небольшое темное полотно, рядом склянки, ватные тампоны на палочках, лоток. — Вот, привожу голландца в порядок, лак помутнел. Присаживайтесь, если не брезгуете скипидаром.

Ни суеты, ни виноватости: спокойные руки, ровный голос. Но если наша теория была верна, играл он в любом случае превосходно, и ловить его на сдающих нервах было пустой затеей.

Ловить надо было на другом. Я это другое почувствовал еще с порога: три довольно мощных сигнатуры маны в кожаной сумке, брошенной у ножки стеллажа с самым невинным видом.

Я поймал взгляд Жарова и повел глазами на сумку. Он моргнул: понял. А я подошел к столу и встал у Льва над душой.

— И как снимают помутневший лак? По слоям?

— По слоям, тампоном. — Лев обмакнул палочку. — Тут главное не спешить: пожадничаешь, снимешь с лаком живопись.

— И много еще работы над ним?

— К зиме кончу. — Он повернул лоток.