нашлась быстро, трехдневной давности: три стрекала, по четыре тысячи рублей штука, наличными. Против суммы, в графе покупателя, чернел прочерк.

— За наличность имя не спрашиваю, не обязан, — сказал Бакланов, упреждая вопрос. — Но человека, кстати, этого я помню. И помню хорошо.

— Почему так уверен?

— А потому, господа, что чудной был покупатель. Обычно как: пришел, сказал, для какого зверя, я подобрал силу импульса, продал, до свидания. А этот меня битый час пытал. Какая доля для какого веса. Сколько уколов подряд можно. Через какое время повторять. С какой доли увечье, а с какой одна только боль. Я ему говорю: сударь, вы кого дрессировать собрались, слона? А он улыбается и спрашивает дальше.

— Один был?

— Один. Пришел перед самым закрытием, расплатился не торгуясь. Извозчик его у входа ждал.

— Опиши его.

— Лет сорока, сухой, ростом невысок, мне по глаза. Волос медно-рыжий, на прямой пробор, волосок к волоску уложен. Брит гладко, до синевы. Говорит медленно, окает, по-северному. И перстень еще: на левой руке, с зеленым камнем. Все время им о прилавок постукивал, пока спрашивал, вот сюда. — Бакланов ткнул пальцем в стекло. — Я боялся, расколет. И, да, еще родинка. Маленькая такая, на скуле, вот тут, — он показал.

Жаров медленно выпрямился.

— Рыжий, на пробор, окает, родинка, перстень… — Он повернулся ко мне. — Это же Титов!

— Кто такой Титов?

— Аферист. По художественной части. — Жаров говорил, не отрывая взгляда от записи в книге. — Подделки, подмены, липовые атрибуции, продажа одной картины трем покупателям разом и все такое. В узких кругах фигура известная, у нас на него полторы папки материала, и все без ходу: скользкий тип. Но вот что важно, Петр. — Он постучал пальцем по прилавку, там же, где постукивал перстнем покупатель. — Титов не грабитель. Тем более он в чужие дома с веревками не ходит, он вообще руками не работает: он работает языком и бумагами. Похищение человека не его жанр.

— Однако стрекала покупал он.

— Угу… — Жаров развернул книгу к себе и переписал запись в блокнот, слово в слово, с прочерком вместе. — Раньше он у тебя бывал, Семен?

— Не уверен на все сто, но вроде как впервые видел.

— Хорошо. — Жаров закрыл книгу и кивнул хозяину: — Благодарю. Понадобишься для протокола, вызовем. А о разговоре нашем никому.

— Обижаешь. — Бакланов прижал ладонь к жилету. — Я законопослушный гражданин.

— Але-оп, — сказал нам в спину ворон.

На улице вечерело. Мы отошли от витрины, и Жаров остановился у коновязи.

— Ну, выкладывай.

— Есть еще одна странность. — И я рассказал про то, как Лев отзывался на стрекало: вздрагивал, шипел сквозь зубы, а говорил ровно и зло. — Марк, я эти разряды понимаю. От стрекала не может быть такой реакции.

— Слишком слабо, да? — понимающе кивнул Жаров. — Понимаю, к чему ты. Это, значит, раз. — Он загнул палец. — Веревок на твоей Азалии намотали гору, а затянули кое-как: не вязали, а обозначали. — Второй палец. — Покупатель наш битый час выяснял, как бить, чтобы не покалечить. — Третий. — И покупатель этот Титов, который людей не крадет, зато всю жизнь ставит представления. Складываешь?

— Сложил уже, — криво хмыкнул я. — Это не налет. Это спектакль.

Глава 21

— Спектакль, — кивнул Жаров. — С реквизитом, с репетициями и с бережным обращением с артистами. А раз спектакль, то был и зритель.

— Азалия, — сразу догадался я.

— Азалия. — Он поднял воротник. — Вот только зачем ей это показывали, я пока не понимаю. И что это за картина Ракитина, ради которой городят огород и тратят двенадцать тысяч на одни стрекала. Ладно. Дальше так. Я поднимаю подноготную твоего Льва: кто таков, откуда взялся, есть ли долги и тому подобное. Утром заберу у стражи протокол, чтобы твою Азалию не дергать по второму кругу. И выправляю ордер на Титова: стрекал и книги Бакланова на первый разговор хватит. А ты езжай домой.

— Марк…

— Домой, Петр. — Он уже шагал к пролетке. — Дальше моя часть работы. Твоя была найти нитку, и ты ее нашел. Завтра к вечеру жди вестей.

Домой я пошел пешком, вдоль темнеющего канала. В окнах на том берегу зажигался свет, от пекарни Матвеевых тянуло вечерней сдобой, и день, начавшийся с крови на манжетах, заканчивался почти мирно.

«Как там девочки?»

[Варя пришла с час назад. Сидят на кухне вдвоем, Варя ее расчесывает, а Азалия рассказывает ей про какие-то черепки. По-моему, ей легче.]

«Про Титова и про спектакль пока ничего не говорим».

[Конечно, милый. Ей сегодня и так досталось, а завтра будет видно. Прибавь шагу: ужин остынет.]

«Иду».

* * *

Утром я открыл Лавку в девять, как всегда. Варя осталась у нас с ночи, сама решив спать в соседней с Азалией комнате, чтобы дать мне выспаться, если вдруг придется вставать к подруге. С утра мы позавтракали вместе. Сама Азалия не выходила.

— Пусть спит, — сказала Варя, ставя на прилавок кофейник и две чашки. — Я под утро к ней заглядывала. Лицо спокойное. Пусть.

— Пусть, — согласился я.

[Спит крепко, милый. Я слежу.]

Варя разлила кофе и села напротив, подперев щеку.

— Петь, думаешь, у нее это пройдет?

— Пройдет. Она крепче, чем кажется. Ты бы видела ее, как она лезла в неизвестные дыры в подземном заваленном складе.

— Я бы посмотрела. — Варя хмыкнула и недоверчиво покачала головой.

Час спустя дверь распахнулась так, что колокольчик не звякнул, а лязгнул. На пороге качнулся Лев.

Выглядел он скверно. Под левым глазом набух синяк, скула распухла и отливала багровым, сюртук был мят и порван по шву на плече. Правую руку он держал на весу, прижав к груди.

— Азалия, — выговорил он с порога, раньше любого приветствия. — Она у вас? Что с ней?

Первым делом про нее. Запомним.

[Бит по-настоящему, милый. Ребра справа треснули, плечо вывернуто. Это не грим.]

— У нас, — сказал я. — Спит наверху. Цела, только запястья повредила, пока веревки резала. Ее никто не тронул.

Лев закрыл глаза и качнулся еще раз, теперь уже от облегчения. Варя, сбежавшая