семь: четыре на правом запястье, два на левом и один, самый глубокий, поперек левой ладони, там, где она перехватывала лезвие. Все неглубокие, все я по очереди размочил и промыл. Азалия смотрела на эту работу с интересом естествоиспытателя.

— А потом ты пошла сюда. Пешком, через полгорода. Почему не в стражу?

— Потому что я побежала туда, где надежнее всего. — Она сказала это с некоторым смущением. — К вам.

[Веди ее потом обратно, милый. Не сегодня. Из моих стен ее никто не заберет.]

Я закрепил последний бинт, отставил миску и подал ей чашку.

— Пей.

Она взяла чай двумя забинтованными руками, и только на чашке стало заметно, как дрожат у нее пальцы. Хоня вспрыгнул ей на колени, приводы щелкнули, и он улегся, привалившись боком к ее животу. Азалия сделала глоток, второй, потом отпустила одной рукой чашку и положила ее на механический бок. Плечи у нее опустились на сантиметр.

— Правильно побежали, — сказал я. — Но сейчас вы допьете, и пойдем в стражу: заявление, приметы, все по порядку. А потом вернетесь сюда и останетесь тут, пока это не кончится. Комната для вас найдется, дом теперь больше, чем вы помните.

— Я заметила. — Она подняла голову к стеклянной крыше над залом и надела очки. — Потом расскажете.

Отделение стражи встретило нас казенной прохладой и запахом сургуча. Дежурный офицер, немолодой, с прокуренными усами, выслушал первые две фразы, посадил нас к столу и достал бланк протокола.

Азалия рассказывала так же, как мне: по порядку, без слез. Офицер писал быстро, переспрашивая только по делу.

— Адрес?

— Кленовая, восемь. Второй этаж, квартира четырнадцать, — ровно отвечала Азалия.

— Время?

— Началось около двух. Часы в прихожей пробили три, когда они уже ушли.

— Похищенный где служит?

— В галерее Астахова. Той, что в угловом доме у канала.

— Дверь взломана?

— Не знаю. На ночь запирали, щеколду задвигали. Потом я не смотрела, торопилась уйти.

Место службы офицер подчеркнул, на двери поставил птичку на полях.

— Приметы нападавших?

— Все трое в темном, лица замотаны. Тот, что говорил, ростом пониже меня. Двое других выше и шире.

— Не густо. — Офицер записал и это. — Чем его… допрашивали? Руками?

— Палками. — Азалия свела брови, подбирая слова. — Короткими, черными, с рукоятью. Они не замахивались, а прикладывали, и Лев вздрагивал всем телом.

Перо остановилось.

— Прикладывали. Ожоги, кровь видели?

— Нет. Следов я не видела.

Офицер дописал лист, ушел с ним за перегородку и вернулся с приставом со скрипучим голосом. Тот прочитал протокол стоя, от начала до конца.

— Похищенный при галерее, спрашивали про картину. — Он поднял глаза от листа. — Ценности через него проходят?

— Он служит в запаснике, — сказала Азалия. — Через запасник проходит все.

Пристав кивнул и распорядился при нас: к галерее Астахова наряд и негласное дежурство; сторожа галереи и соседей похищенного по дому опросить сегодня же; на квартиру на Кленовой послать осмотреть дверь и замок; приметы разослать по отделениям.

— Вы, сударыня, поезжайте домой и никуда не отлучайтесь, — закончил он. — Понадобитесь — вызовем. О ходе дела известим.

— Она будет у меня, — сказал я. — Лавка чудес на Тихом канале. Там и ищите.

— Как угодно.

До Лавки мы дошли молча. У дверей я велел Азалии запереться, отдыхать и не открывать никому, кроме меня. А сам я должен был проверить Варю.

[Иди, милый. Мимо меня муха не пролетит.]

* * *

Контора Щербатова занимала второй этаж углового дома на Черногрязской: устройство выставок, показов и торжеств по заказу галерей, музеев и мануфактур.

Шел я туда быстро. Варя у Астахова не служила, но весной она делала у него выставку, и эти два факта я не мог расцепить в голове: если кто-то взялся за галерейных людей, то до конторы, которая на галереи работает, тоже могли бы добраться.

В большой комнате конторы пахло клеем и свежей бумагой. За столами считали и чертили, у стены сохли рулоны афиш. Мана пошла ко мне от множества бытовых артефактов, и это снова было далеко не к месту.

Варю я нашел у дальнего окна, над чертежом: она двигала по листу бумажные квадратики и помечала что-то карандашом.

— Петя? — Удивление на ее лице сменилось радостью, а радость, пока она вглядывалась в меня, тревогой. — Ты же писал, что будешь недоступен. Что-то случилось?

— Случилось. Но не с нами. Ты сейчас с галереей Астахова работаешь?

— С Астаховым? Нет, давно не работаю. У меня промышленный показ для мануфактур, вон, всю неделю развеску черчу. А что?

Я выдохнул. Страх, с которым я шел от набережной, оказался пустым.

Рассказал я коротко, без красок, но и без пропусков. Варя слушала, прижав карандаш к губам, и на мешке ахнула так, что от соседнего стола обернулись.

— Кошмар! Азалия… Как она? — участливо спросила Варя.

— Держится. Она у меня в лавке осталась, под присмотром, собственно, Лавки. Стража работает: наряд у галереи, опросы, приметы по отделениям. Все, что положено, делается.

— Я к вам вечером зайду. — Варя сказала это не спрашивая, тоном решенного. — Привезу ей что-нибудь из одежды и посижу с ней.

— Спасибо.

— Не за что, разумеется. А мы? — Варя отложила карандаш. — Мы с тобой можем что-то сделать?

— Варь, это не моя епархия. Похищение человека, стража в деле. Куда мне туда влезать и, главное, с чем?

Спорить она не стала, давить тоже. Но, помолчав, переспросила негромко:

— Точно ничего? Лев мне так понравился, и тебе, по-моему, тоже. И Азалия его, кажется, любит, хоть еще не призналась. Если с ним что-то случится, она будет вне себя от горя.

Я открыл рот ответить, что сделать ничего нельзя, и не ответил. В голове, зацепившись за слово из протокола, всплыло: палки.

Короткие, черные. Не замахивались, а прикладывали. Я знал артефакт, который подходил под это описание точь-в-точь: стрекало. Палка в локоть длиной, медный оголовок, внутри накопитель; при касании дает разряд маны, короткий укол изнутри, без ожога и следа.

В хозяйстве им почти не пользовались: вещь штучная и дорогая, скотину дешевле учить кнутом или просто стеком с гвоздиком. Против людей его не применяют даже стража с МОЛОТом: силу укола надо мерить точно, а ошибка калечит. Так