моего черепа. А может, даже два голоса, слитых воедино.

— Выбери меру, человек. Допрежь мены — меру.

— Из чего выбрать?

Песочные часы и весы вспыхивают ярче. От того места, где я стою, к трону Владыки и к трону Владычицы складываются дорожки из бликов и отсветов. Неверные, но заметные.

Это как в той утренней викторине для шибко умных школьников, блин. «Выбирайте дорожку — зеленая или красная?»

— Один путь — измерять собой.

Эту фразу уже произносит одна Владычица, ее голос доносится от ее престола, из-под капюшона. Определить, расценить его — невозможно: ни женский, ни девичий, ни старушечий… Все сразу.

— Тогда и платить ты будешь только собой — покуда не кончишься. И сила твоя будет малой.

— Другой путь — измерять всеми прочими, — разлепляет сухие губы Владыка на троне. Глаза закрыты по-прежнему; голос — как шелест песка в жару. — Тебе дана будет власть куда большая, ибо платить станешь другими разумными, не спрашивая согласия.

Откашливаюсь сипло.

— И какова же за этот второй путь… цена?

— Твои глаза.

— Ну нет, спасибо. Я выбираю первый путь.

Старик на троне ни единым движением, ни звуком не выражает ничего. Ни разочарования, ни гнева.

Просто вновь застывает, а дорожка, ведущая к его трону, гаснет, растворяется в тенях.

— Путь выбран, — произносит Владычица, — и дары, которые ты принес, были приняты. Чего именно ты желаешь?

— Я хочу встретиться с Таисией и Парфеном Строгановыми. Получить полную информацию о совершенной Парфеном сделке и ее последствиях. И тогда предложу свою сделку. Это честно.

— Честности не существует, — отвечает Владычица, — есть только равновесность. Но ты можешь воззвать к тем, с кем желаешь встречи. Ступай.

В одной из стен возникает проход — едва подсвеченный, просто темное пятно в темноте.

Переставляю ноги — шаг, другой. Иду.

Хрен знает, где я вообще нахожусь — в пещере? в могиле? в утробе? — но зал с каменными престолами, качаясь, уплывает назад, а на меня надвигается другое место.

Гостиная. Хорошо мне знакомая гостиная в особняке Строгановых в Таре, где я много раз пил чай и с друзьями, и с врагами, и с родней… все эти сущности смешивались и переходили одна в другую. Только это не сама гостиная, а ее китайская реплика. В смысле, йар-хасутская.

Все такое… условное, обшарпанное, облезлое — будто в нарочито чернушном русском кино. Часы на стене вновь без стрелок, да и без гирек тоже. Огонь в печи будто нарисованный. На окне пыльные шторы задернуты, в щели клубится мгла. Никелированный бок самовара не блестит, а будто бы поглощает свет. Несуразная восточная ширма, за которой стоит диван — в реальности на ней нарисован ядовито-зеленый тростник — такая же блеклая, как обои.

…Ну здрасьте.

Таисия и Парфен сидят за столом — за самоваром. Тарелки перед обоими пустые, но грязные. Кружки тоже.

Не так я себе это представлял, блин.

…А как?

Парфен — мощный, грузный мужик с черными усами. Волосы разложены на пробор. По-хозяйски раскинулся в кресле во главе стола, крепкие волосатые руки лежат на столешнице.

Все бы ничего, только два момента смущают.

Он меня не замечает.

И глаза у него мутно-белые.

Таисия сбоку от Парфена — с нервной, прямой спиной. Губы в нитку.

Меня она тоже не видит, но… по крайней мере, глаза мамы… мачехи… тьфу, кем она мне приходится? — глаза Егоровой мамы не затянуты бельмами и не нарисованы.

Просто остекленевший взгляд в одну точку, как у жертвы гипноза.

Безумное, блин, чаепитие во Дворце Владык.

Я хлопаю в ладоши:

— Привет, родичи!

Хлопок вышел неожиданно громкий, а эффекта никакого. Сидят истуканами.

— Что, даже чаю мне не предложите?

…Не предложат. Зараза, ну что снова не так? Владык еле-еле раскачал, теперь эти.

— Ты не молчи как пень! Я же не могу один работать! — рявкаю в лицо Парфену, хватаю его за руку и плечо и пытаюсь потормошить.

Куда там.

Парфен вроде и мягкий, и рука теплая, и дышит — а тяжелый будто статуя, неестественным совершенно образом. Ладонь его от стола оторвать — невозможно.

Но Строганов все-таки поворачивает ко мне лицо — едва-едва, вполоборота только, — и говорит тихо, но веско:

— Пошел. Вон.

Ага, щас, размечтался.

Ору ему:

— Охренел, козлина? Я твои косяки, между прочим, пришел разруливать! И ты меня в этот мир сам призвал! Хотел эффективного наследника? Получи эффективного наследника, нах!

Может, его вилкой ткнуть? А что, вариант! Но это в крайнем случае…

— У тебя там все наверху развалилось, все разворовали! — давлю я. — Порядок навожу, как могу! И в колонии, и снаружи!

Строганов молчит. Наконец, дергает усом, шепчет:

— Это теперь неважно. Совсем.

— Да как бы не так!

Видимо, все же придется пустить в ход вилку.

— Нет, так. Убирайся вон, Егор Строганов. Я получил, что хотел — тебя. Закрыл обязательство перед родом. Теперь твое место наверху, а мое — здесь.

— Хрен тебе! Я обещал вас вытащить… ну, ее — точно.

Хватаю за руку Таисию — такая же неподвижная, тяжелая кисть, как и у Парфена.

— Угомонись, мальчик, — шепчет Парфен, — никого ты отсюда не вытащишь, ты не Рядник…

И тут я на напарываюсь на оживший, исполненный боли взгляд мамы Егора.

Лицо у нее по-прежнему замершее, застывшее, словно под кожей — маска. Но глаза! Точно стекло лопнуло — Таисия глядит на меня через глазницы в этой застывшей маске и мучительно шевелит губами, пытаясь что-то сказать.

— Что? — впиваюсь я в нее взглядом. — Что⁈

— Подменыш… прошу тебя — не трогай… его. Ты уже забрал… у нас… все. Пускай. Только — не его…

Я сначала, конечно, думаю, что она про Парфена, и недоуменно кошусь на его безразличную усатую рожу — что еще за неуместная супружеская жертвенность?

…Но Таисия смотрит мне за спину.

Оборачиваюсь.

Там за ширмой стоит диван, и от него доносится едва слышимый шорох. Решительно подхожу — задолбали уже эти тайны и недомолвки!

Да блин, вы шутите, что ли⁈

…В пыльном углу за диваном, прямо на полу, сжавшись в комок, сидит парень, которого я каждый день вижу в зеркале. Уже почти год вижу — каждый день.

Твою морготову бабушку, это как вообще?

— Егор, — констатирую я, глядя на его малахольную рожу.

Это точно Егор. Тот самый.

У