— Хорошо, — решился Клим. — Так и сделаю. Только мне нужно два таких.

Это было второе дело, которое он наметил перед тем, как ринуться с головой в тревожную и опасную неизвестность.

Глава двадцать шестая

Необходимы явные улики

Клим долго пытался по цепочке телефонных номеров выйти на врача Елену Михайловну. Путём сложных манипуляций он выяснил, что Белянина являлась внештатным психологом районного отделения МВД. А также: номер телефона какого-то Центра, где она работала постоянно. Это оказалось совсем не трудно, и Клим вдруг испугался за женщину: так же быстро он мог выйти на неё, если бы и в самом деле оказался двинутым на всю голову маньяком.

Ещё минут через десять блуждания по сети Реабилитационного Центра, он услышал её голос. Причём она нисколько не удивилась и вспомнила его сразу.

— Мне очень нужно поговорить, — выдохнул Клим. — Срочно. Жизненно необходимо. Вы же сами сказали «До встречи». Извините, что принялся вас разыскивать, но меня выпустили, и я вдруг понял: встреча-то может и не состояться.

— Хорошо, — сказала Елена Михайловна. — Вам всё равно необходимо являться ко мне раз в неделю. Пусть это будет сегодня.

— Разве? — удивился Клим. — Куда являться?

— Вам наверняка сказали, — рассмеялась она. — Просто тогда не обратили внимания. Слишком много всего случилось. Но проходить мои сеансы всё равно бы пришлось, извините. Даже принудительно.

— Но я же…

— Не волнуйтесь так, Клим. Просто я не определилась с вашей внутренней травмой. Не стала спешить и составлять психологический паспорт на основании одного только разговора, понимаете?

Клим не очень понимал. Он просто хотел поговорить с Еленой Михайловной.

— Знаете что? — её голос стал немного рассеянным, словно она параллельно просматривала какие-то записи. — Если так необходимо и срочно… Вот. Я смогу принять вас сегодня в Реабилитационном центре в три часа. Это будет для вас даже лучше — там атмосфера не столь… Угнетающая. Но всё равно под официальную запись, конечно… Так как вы — мой «официальный клиент».

Последнее она добавила чуть виновато.

— Вы сможете?

— Уже бегу, диктуйте адрес…

Клим, как и всякий творческий человек, несколько боялся разочарования. Возможно, обстановка их первой встречи так повлияла на его впечатление о психиатре. Она казалась прекрасной феей, знающей гораздо больше, чем доступно простому смертному. Ему не хотелось увидеть сейчас замученную несколькими работами тётку, погружённую в мысли о муже и детях. Елена Михайловна Белянина возродила в нём надежду, показала луч в конце тоннеля, в который Азаров случайно попал и бродил сейчас, натыкаясь на стены.

Но нет. Она была всё так же прекрасна, и в глазах её светился не быт, а отблеск понимания азаровских проблем. И кабинет — обычный кабинет — казался уютным и приветливым. Тёмное офисное кресло из «Икеа» с подлокотниками-«крылышками», небольшой лёгкий стол с отделкой под палисандр, вместо привычного на таких столах ноутбука — какой-то метроном явно под старину. Рядом — блокнот, простая шариковая ручка, диктофон и телефон. Ещё один стул — с более мягкой обивкой — явно для посетителей.

Больше ничего в комнате не было, Клим уличил себя в том, что вертит головой в поиске кушетки. Почему-то он ожидал увидеть её здесь — как в кино. Елена Михайловна тоже заметила его движение, верно поняла и рассмеялась.

— Все сначала ищут тут кушетку.

— Но у вас нет…

— Нет, — покачала она головой. — Вы выглядите намного лучше, чем во время нашей первой встречи.

Климу тут же захотелось сказать ей что-нибудь хорошее, хотя констатировать, что она тоже выглядит лучше, чем раньше, было бы преступлением: она и тогда, и сейчас выглядела божественно.

— Я пришёл, чтобы вытащить из своей памяти что-нибудь ещё. Из того самого лета. Помните, мы говорили?

— Да, конечно, помню, — она пристально посмотрела на него. — Клим, что-то случилось?

— Появились кое-какие новые вводные, — Азаров не стал отпираться. — Мне нужна ваша помощь, чтобы понять, имею ли я к ним отношение. Что вы тогда со мной сделали?

Он откинулся на спинку кресла и закрыл глаза, не дожидаясь приглашения.

— Что⁈ — сквозь сомкнутые веки донёсся её голос.

— Ну, вот это всё: тёплый ветер в лицо, дребезжание звонка на кочках… И боль…

Азаров почувствовал, как сначала заныл, а потом резанул свежей раной шрам на ноге. В кондиционерную прохладу кабинета ворвался полуденный зной, птицы защебетали прямо где-то над головой. Он побоялся раскрыть глаза, когда маленькие горячие пальцы коснулись ноги: «Мальчик, ты жив?». Голос был тихий, сдерживаемый и очень участливый.

— Я совершенно жив, — слёзы, подступившие к глазам, ушли обратно.

Мужчины не плачут, как бы больно им ни было. Разве что, когда совсем одни.

— У тебя кровь.

— Пустяки, царапина…

Он должен был открыть глаза, но так боялся спугнуть раскрывшуюся память. Голосок детский, тихий, осторожный. Это удивило. Сразу. Никто из знакомых Климу детей так не говорил. Они все кричали, шумели, переругивались, и даже в тишине звенели как нагревшиеся на солнце монетки

— Не надо, Клим, не ходи, нельзя.

Это уже потом, позже.

В голос вплелось ощущение пахнущих дешёвым яблочным шампунем и гуашью волос. И её тонкие руки, выводящие линии, которые вдруг вспыхивают красивыми образами. Они, эти руки, бережно кладут маленькую коробочку в ямку, накрывают большим бутылочным осколком и аккуратно засыпают пригоршнями земли.

— Это секретик, Клим. Наш секретик.

Её руки испачканы в краске и земле, и он поправляет локон, прилипший к губам. Волосы на ощупь — точно такие же, как у Эрики, но пахнут совершенно по-другому. И платье — другое, невозможное для Эрики. Абрикосовое платье, которым девочка гордится, но всегда прячет под чёрным платком. Клим знает почему. Она хочет быть незаметной, чтобы не попадаться на глаза отцу. Другая Эрика прячет Клима в саду, он может играть перед домом, только когда здесь остаётся уставшая женщина с некрасивым, но добрым лицом.

— Да чего ты боишься?

Он знал чего, а вернее — кого, она боялась, но мальчишеское эго распирало, хотелось доказать, что с ним-то вообще ничего не страшно:

— Мы просто глянем. Там такой дым валит. Пожар, наверное.

— Не пожар, — она покачала головой.

— Не пожар, но нельзя. Даже глянуть. Даже издалека. Не надо, Клим.

Тонкие пальцы, вцепившиеся в его запястья.

— Не ходи, не надо, я боюсь…

И разжавшиеся пальцы, чёрная воронка, из которой веет таким ужасом, что Клим не выдержал и закричал.

— Тихо, — раздалось совсем рядом. — Всё хорошо. Просто медленно открывайте глаза.

Чёрным пламенем, полыхнувшим из преисподней, спекло веки, навсегда приварило друг к другу. Такое простое действие — открыть глаза — оказалось чем-то