В самом деле. Еще два дня назад плащ этот висел в прихожей ее квартиры. Но вот как здесь — в мастерской — он очутился, да еще в таком жутком виде, этого Сандра не знала, да и не хотела знать. Знала Сандра, что горячий чайник на печке, о котором спросил Синаний у Коляни, оставил ее любимый и единственный Арусс. Вместе с ним она пила здесь чай, здесь они провели почти целые сутки. Встретились после большого перерыва. Но никогда не узнать сыщику и другого, что накануне в мастерской побывало еще одно лицо. Здесь они — Арусс и этот дорогой Аруссу незнакомец — впервые повидались, ибо до этого у них не было никакой возможности познакомиться.

После разговора со следователем Сандра со всех ног кинулась домой. Оставалось каких-то всего полчаса до обусловленного Аруссом звонка. Сандра никогда не подводила Арусса. А сейчас тем более не могла опоздать. Она должна была во что бы то ни стало предупредить Арусса о нависшей над ним опасности.

Но что же было накануне?

После муторной ночи слегка кружилась голова. Перед глазами клубился розоватый туман. А сквозь сознание текли слова, невесть откуда пришедшие: «Я желаю исполнить волю твою, Боже мой, и закон твой у меня в сердце».

Арусс ждал Сандру. Он ждал ее в этот час как никогда до сих пор. Он хотел видеть ее только что родившегося ребенка. Исчезнуть из этой жизни, не повидав долгожданного малютку, было бы величайшей несправедливостью. Арусс огляделся и только теперь обратил внимание на то, что вокруг него творится, стояло совсем другое время года. Конечно же, это был совсем не январь, как вчера вечером. Вчера? Господи! Совсем что-то я... Арусс поднял глаза, чтобы на электронном календаре узнать время года, день и число.

Арусс похаживал по пустынной Набережной. Шторм и сырой ветер сделали этот проспект безлюдным. Протянувшаяся вдоль плавно изгибающегося залива, сейчас вспененного и ревущего, в иное время маслянисто-гладкого, односторонняя улица хорошо и далеко просматривалась. Арусс увидел женщину. Он встрепенулся, хотя фигурка с развевающимися на ветру короткими волосами, полами незастегнутого легкого плаща была довольно далеко. Нет! Не она! Арусс разочарованно отвернулся. У этой походка легкая. А у той, которую он ждал, походка усталая, хотя с момента рождения ребенка не прошло и месяца. Правда, в эти дни и недели он видел ее только однажды. Но того мимолетного свидания хватило, чтобы понять: былого не вернуть. Той Сандры, веселой и покладистой, легкой на подъем — больше нет и не будет. Перед, ним предстала какая-то неповоротливая с отвисшими животом и грудью пятнистая баба. Доставила же ему эта Сандра в свое время беспокойства! Сперва своей совершенно неожиданной заявкой, что беременна. Этим она, конечно, сразу же оттолкнула его от себя. И он быстренько убрался из ее жизни. Казалось, что навсегда. Он даже не думал о ребенке. Знал — то забывая, то вспоминая,— что родится. Иногда досадовал на свою память: ну вот, опять вспомнил о Сандре, злился на нее. Но не сильно и не очень долго. Знал, что сам виноват, сам же умолил Бога. Нисколько не сомневался, кстати, и Сандра тоже, что родится у них сын. О сыне и молил все годы. И явилась ему эта блажь вместе с любовью к одной девчонке — теперь это тоже вчерашний сон. Милое — не то что безрассудная Сандра — создание. Деликатное, малословное. Она и сбежала от него без объяснений — уехала в другой город. И все. А он любил ее. И хотел, чтобы она родила ему сына. Правда, жениться на ней он не собирался. Видимо, уяснив это, она и рванула без оглядки... Сандра же, встреченная им случайно, сама семейная, при молодом муже, казалась ему совершенно безопасной во всех смыслах. И вдруг заявка: беременна и хочу родить, именно от тебя хочу ребеночка. Но ведь у тебя уже есть дочка? Что с того, что есть? Сына хочу, от тебя именно. Ну и рожай! В конце концов минул положенный срок и Сандра позвонила. Обрадовала? Да! Неожиданно для себя он и в самом деле обрадовался. Тут же побежал на свидание. И увидел какую-то смесь бабы и жабы. Сиреневого какого-то младенчика. Он даже подумал тогда: как хорошо, что дитя где-то в другом месте, в ином измерении. Он глядел на голубоватое личико младенца и не находил в нем никаких своих черт. Сандра эта усекла и, нахально усмехнувшись, выдала: «А мне начхать, что ты не признаешь его. Главное, я знаю, что он твой. Сейчас не видно, а вот через три-четыре месяца сам увидишь, что он твой!»

И вот не выдержал. Нет, не удостовериться на этот раз потянуло: мой, не мой. Повидать захотелось. Самым натуральным образом потянуло к ребенку. Позвонил. Сандра согласилась. Назначили день и час. Почему-то Сандра настояла на раннем утре. Тоже мне конспирация! Что ж, это пока цветочки. Будет тебе и ягодка горькая. Повидаться с сыном не имеешь права, когда хочется, а с оглядкой на дядю чужого. Чужого? А ведь твой сын — кстати, как она его хоть назвала? — будет называть его папой. Не тебя, а его. Значит, не чужой он ему будет. Да и сейчас уже свой. Они дышат одним воздухом, спят в одном доме. Любят одну женщину; сын — маму, муж — жену. И тут, на мокрой, продутой соленым ветром моря Набережной Арусс вдруг испытал невыносимое чувство. Никогда женщин своих так не ревновал, как сына, к чужому мужику. Выходит, я люблю своего ребенка? Думалось, что это чувство непременно придет. Но потом, позже, когда-то. Ан нет. Оно уже есть, оно выходит, было в тебе, с тобой. А что если это чувство зарождается вместе с ребеночком? Он в утробе, а любовь твоя к нему — на свежем воздухе... Его я люблю. А как быть с ней? Ведь она мне теперь безразлична. Теперь, да! А тогда? Выходит, что я ее любил. Пусть недолго, пусть не очень, но искренне. Конечно, она была дорога и тем, что скрасила печаль разрыва с той молчуньей. А окончательно она тебя, брат, доконала, когда заявила, что будет рожать. Ты, ошарашенный, так не понял ничего ни в ней, ни в себе. Ты не прислушался ни к себе, ни к ее дыханию, кинулся наутек. Но от любви, как от истины, не уйти. Что ж, твой черед настает. Плати. Не ей. Она не нуждается в твоих бабках. Там