Но Салли не рассмеялся вместе со мной. Его выражение стало серьезным.

— Я рад, что ты вырвалась из-под его каблука, Ридс. Ты заслуживаешь куда большего, чем то, что он тебе давал. Мне только жаль, что до этого дошло.

В горле запекло.

— Спасибо, что прикрываешь мне спину, Салл.

— Всегда, малышка. Всегда. Хочешь, я останусь на связи, пока ты записываешься?

Я покачала головой.

— Я справлюсь.

Я не могла вынести мысли, что кто-то будет смотреть, как я озвучиваю все то, над чем столько времени работала. Как я обнажаю свою боль, чтобы ее услышал весь мир.

— Ладно, тогда. Напиши мне, когда закончишь, и я сяду за работу.

— Салли, в Нью-Йорке уже за полночь. Сделаешь утром.

Теперь он покачал головой.

— Это важно. Я хочу, чтобы выпуск вышел завтра с самого утра, и ты же знаешь, я сова.

Я вздохнула.

— Ладно. Но если почувствуешь, что совсем вырубаешься, остановись.

— Слушаюсь, босс.

У меня дрогнули губы.

— Спокойной ночи.

— Удачи, — сказал Салли и завершил звонок.

Как только он исчез, я принялась проверять оборудование. Микрофон закреплен на стойке. Кабель от него к аудиоинтерфейсу на месте. USB от интерфейса к компьютеру тоже подключен.

Я открыла Pro Tools и включила микрофон.

— Проверка. Раз, два, три.

Звук отличный. В пределах нормы. Впрочем, мое тело и так наизусть помнило, на каком расстоянии я должна быть от микрофона.

Я уставилась на экран, облизывая внезапно пересохшие губы. Взгляд упал на заметки — вступление, которое я переписывала бесчисленное количество раз, пока работала у Эмерсона. Но теперь оно казалось неправильным.

Я чуть повернула голову, ровно настолько, чтобы увидеть кусочек ночного неба и гирлянду огоньков, которая возвращала мне опору. А потом заговорила.

— Привет, подкастный народ. С вами Ридли Сойер, ведущая «Звучит как серийное». Наверное, вы гадаете, почему шоу выглядит немного иначе и почему мы больше не на канале Тру-Крайм.

Я провела взглядом по россыпи звезд, удерживая на них внимание.

— Правда в том, что мне пора было идти своим путем. Следовать дороге, которая меня зовет, без давления чужих голосов. Но главное — мне пора рассказать вам, почему я делаю то, что делаю.

Звезды расплылись, когда я втянула долгий вдох, пытаясь наполнить легкие всей силой, которая мне понадобится дальше.

— В ночь перед нашим выпускным в колледже пропала моя сестра-близнец, Эйвери. Единственное, что осталось, — брелок, измазанный кровью, и следы борьбы на лесной тропе.

Пелена звезд растворилась, и я видела только Эйвери. Ее голубые глаза, чуть более серые, чем мои. То, как морщился нос, когда она улыбалась. И как одна прядь волос никак не хотела послушно завиваться так, как ей хотелось.

— Она была удивительным человеком. Доброй, умной, талантливой. Но главное — ее любили. Друзья, родители, я. Она оставила в нашей жизни дыру, которую уже ничем не заполнить. Мы никогда не перестанем по ней скучать. Но, возможно, мы сможем помочь ей обрести покой, если добьемся справедливости и найдем ее убийцу. И я хочу, чтобы вы помогли мне в этом.

И я выложила все. Сняла одну мучительную оболочку за другой, пока не осталось ничего. Я отдала им все, что было. И только молилась, чтобы этого хватило.

44

Кольт

Я мерил шагами гостиную, туда-сюда, заглядывая в окна каждые пару кругов. Было уже почти одиннадцать, а Ридли все еще сидела в этом чертовом фургоне и записывалась уже несколько часов. Я видел, что в машине горит свет, знал, что она все еще работает, но перестать переживать не мог.

Это беспокойство раздражало. Ридли занималась этим годами. Она отлично умела работать с историями и не давать им разрушать себя.

Но я знал, что с этой все иначе. Что она забирает у нее не просто кусочек. Она отрывает бесконечное количество кусков.

И я это ненавидел. Хотелось хоть чем-то помочь, хоть как-то ее поддержать, смягчить удар. Но я не был уверен, что это вообще возможно. Максимум — помочь ей связать воедино нити, которые мы нашли.

Я знал, что как только этот выпуск выйдет, на ее линию для наводок хлынет поток сообщений. Я только надеялся, что среди всех охотников за вниманием найдется что-то стоящее. Что-то, что действительно поможет нам найти ответы, которые нам обоим были так отчаянно нужны.

Но, стоя у окна и глядя в темноту, я вдруг усомнился, стоит ли это такой цены. Месяц назад я бы отдал что угодно, лишь бы подарить Эмерсон покой, уверенность в безопасности, знание, что ее чудовище за решеткой. А теперь я колебался. Застыл перед мыслью о том, чтобы причинить боль Ридли ради облегчения боли Эмерсон.

Потому что Ридли стала для меня куда большим, чем просто вспышка цвета и энергии, ворвавшаяся в мою жизнь и перевернувшая ее с ног на голову. Она считала, что настоящее исцеление возможно только после того, как мы найдем чудовище, но одно ее присутствие уже исцеляло меня. Из-за ее взгляда на жизнь я начинал видеть мир по-другому.

Я также знал: если я попытаюсь подрезать Ридли крылья, она мне этого не простит. Я должен позволить ей сражаться по-своему. А сам могу лишь быть рядом, стоять плечом к плечу и залечивать раны после.

Свет в фургоне погас, и я напрягся, мышцы натянулись так, что казалось, еще немного и лопнут. Я не двинулся от окна и не смог бы, даже если бы захотел. Я смотрел, как Ридли выбирается из фургона и запирает дверь. Она пошла по дорожке к дому, но на полпути остановилась.

Ридли запрокинула голову и уставилась в небо. Лунный свет окутывал ее серебром, обнажая все шрамы тех ран, которые, я знал, она только что снова вскрыла. И все это — ради того, чтобы помочь положить конец царству чудовища.

Мне хотелось выбежать к ней и умолять остановиться. Схватить ее, прижать к себе и заслонить от всей этой боли и страдания. Но я знал, что не могу.

Поэтому я просто смотрел.

Смотрел, как Ридли закрывает глаза и глубоко вдыхает. Как собирает силы и укрепляет свои щиты.

Господи, в этой силе было столько красоты. И в этой боли тоже — потому что именно она делала ее такой чертовски сильной.

Ридли опустила голову и долго смотрела на входную дверь моего дома, прежде чем двинуться к домику. Я ненавидел эту паузу, но понимал ее. Потому что мы оба пытались сдержать себя перед тем, во что