Я достал из кармана купюру, протянул им.

Кирилл с сомнением посмотрел на деньги, но я лишь коротко кивнул — мол, без разговоров.

Когда я уже собирался уезжать, взгляд вдруг зацепился за одну надпись на заборе вокруг эстакады. Белая краска, крупные буквы, кое-где подтеки, как будто надпись наносили впопыхах.

«Работа — 200 000 рублей и больше в месяц».

Я несколько секунд молча смотрел на эти слова. Хм. Интересно, что же это за работа такая, где платят такие деньги, а объявление «на отвали» пишут на заборе…

Честно говоря, в голове это как-то не укладывалось. Ну не может быть, чтобы серьёзную работу с такой оплатой искали вот так. Сразу вспомнились те времена, когда ушлые работодатели обещали «высокий доход без опыта».

Зарплата-то, если вдуматься, и правда немалая. Для кого-то мечта, а для меня, учителя с окладом почти в десять раз меньше, уж точно звучит как издёвка.

Кирилл, заметив, куда я смотрю, тоже перевёл взгляд на забор.

— Да, Владимир Петрович, — фыркнул он, — они уже совсем охренели. Знал бы я, кто этой дурью занимается, лично бы руки оторвал.

— А что это за работа такая, знаешь? — спросил я, не сводя взгляда с надписи.

— Да это ж… — начал Кирилл, но я его уже почти не слушал.

Мой взгляд скользнул ниже по доскам забора, где под объявлением были оставлены контакты — криво выведенные, но разборчивые.

Телефон, а рядом… латиницей, крупно, с жирной чёрной линией подчеркивания было выведено: Cobra.

Мои брови сами собой поползли вверх, а по спине пробежал холодок. В голове всё складывалось в картинку.

Кобра…

Вот она «работа» за двести тысяч в месяц. Та самая, в которую вляпался брат Марины по уши…

Охренеть, прямо посреди белого дня, не прячась, вот так толкать такую тему…

— Совсем страх потеряли, — сухо прокомментировал я.

Кирилл пожал плечами, видно было, что ему и самому противно смотреть на эту надпись.

— А их же хрен поймаешь, Владимир Петрович, — сказал он с досадой. — Нет, конечно, потом такие штуки закрашивают, вы же знаете… Да и у нас и в школе об этом постоянно толдычат, воспитательные беседы, туда-сюда. Только толку от всего этого… ну, мягко говоря, ноль. Сегодня надпись замажут, а завтра снова нарисуют. И главное — ведутся ведь! Малолетки, у которых головы пустые, верят в эти сказки про лёгкие деньги…

Я слушал вполуха, потому что мысли уже пошли в другом направлении. Глаза снова скользнули по надписи. Я запомнил адрес, куда, по идее, нужно было обращаться «соискателям».

Развивать эту тему с Кириллом я не стал. Есть такие вещи, которые нельзя даже касаться. С таким дерьмом не разбираются — от него держатся подальше, как от гнили, которая разъедает всё, к чему прикоснётся.

— Пошли, Кирилл, — сказал я, отводя взгляд от забора и направляясь к машине.

Пацаны уже расселись по местам. И вдруг Гена, сидевший на заднем сиденье, поднял голову от телефона, оживился и почти выкрикнул:

— Ни хрена себе, пацаны! Вы видели, что в нашем городском паблике в новостях пишут?

— А чё там? — Кирилл, севший на переднее сиденье, обернулся.

— Погоди, ща покажу, — пробормотал Гена, водя пальцем по экрану.

В машине мгновенно стало шумно. Парни старались разглядеть экран, на котором, судя по интонации Гены, творилось что-то из ряда вон выходящее.

Я молча завёл двигатель и вывел машину с площадки. Фары прорезали темноту, асфальт под колёсами зашуршал.

— Тут у нас этой ночью шиномонтажка нафиг сгорела, прикиньте! — Гена наконец показал экран остальным. — Вот буквально пару часов назад, походу.

— Да ну! Где это?

— Да тут, в промзоне, где-то на окраине… — ответил Гена, вчитываясь в пост.

Я слушал краем уха. Совпадений, конечно, бывает много… Но очевидно, речь шла о шиномонтажке Али, которую я, собственно, и спалил к чёртовой матери.

В принципе, ничего удивительного. За ночь в городе горит многое — склады, гаражи, киоски. Пожарные ездят без отдыха, но пацаны явно заинтересовались сильнее, чем следовало.

А потом… я резко ударил по тормозам. Джип встал как вкопанный прямо посреди дороги. Если бы хоть одна машина ехала сзади, нам было не избежать столкновения, но, к счастью, улица в этот поздний час была пустая.

Причина такой реакции была проста — я услышал слова Гены.

— Пацаны, — сказал он, не отрывая глаз от телефона, — а это ведь, если мне память не изменяет, шиномонтажка дяди нашего Борзого.

Никто, конечно, не был пристёгнут. В результате все трое моих учеников врезались друг в друга и в передние сиденья.

Я повернулся и уставился на Гену.

— Погоди, ты сказал, это шиномонтажка дяди Борзого? Ты уверен?

Гена, который во время торможения выронил телефон, наклонился, нащупывая его где-то под сиденьем. Пару секунд в машине было слышно только его шуршание и тихое сопение. Наконец он выпрямился, прижимая телефон к груди, и посмотрел на меня.

— Ну да, Владимир Петрович, — усмехнулся Гена, — а вы что, ещё не слышали эти его рассказы? У Борзого же дядя — владелец фабрик, заводов и парохода! Он вам, значит, ещё не успел это рассказать?

— А почему мы остановились? — спросил Кирилл, почесывая лоб, которым ударился о торпеду.

Я ничего не ответил. Молча включил передачу и тронулся. В голове уже вовсю заработал внутренний механизм анализа.

Если Гена не ошибся, и действительно та сгоревшая шиномонтажка принадлежала дяде Борзого… тогда картинка начинала принимать крайне неприятные очертания.

Выходит, что этот самый «дядя Борзого» — это никто иной, как Али. А значит, его «племянничек» — мой ученик…

Если всё так и есть, то выходит, что именно этот пацан пытался снять у меня лебёдку. И, выходит, именно он пытался вогнать мне шило в бок.

Я сжал руль чуть сильнее, чувствуя, как в висках стучит пульс.

— Ну и дела, — пробормотал я, почти неслышно.

Конечно, я прекрасно понимал, что пацаны в этом возрасте любят приукрасить. Для них сказанное с уверенностью уже звучит как правда. Каждый второй — сын генерала, каждый третий — родственник депутата, а остальные якобы держат «фирму» или знакомы с кем-то «серьёзным».

Так что… Борзый, вполне возможно, просто навешал лапши. Мог ведь и сам придумать, что у него дядя — тот самый Али. Ради понта и статуса в глазах друзей. Да даже ради обычного подросткового бахвальства.

Может, просто слышал где-то это имя и решил присвоить себе родство для важности.

Да, можно было бы легко принять такую версию. Всё выглядело логично, пока в голове не всплыло одно «но».

Я вспомнил