что-нибудь подберут, куртку теплую, – там очень хорошие вещи бывают, не ношеные, – и мальчику тоже, что нужно. Да, она знает, что у Насти есть сынок, что она с ним будет тут жить. И очень это хорошо. Сёстры, которые приедут из Киева, будут ей подсоблять. Только, конечно, ни в коем случае нельзя держать в скиту телевизор – это исключено. Настя с Алисой переглянулись – они были страстные любительницы кино, а теперь, с появлением видаков и видеофильмов, которые стали вдруг всюду крутить, они профессионально, часами напролет отсматривали кинокартины, и, конечно, обе огорчились, но Настя решила, что как-нибудь они перебьются без телека и видака. Матушка Анастасия тем временем, смущаясь, протянула 1000 рублей, говоря: дескать, она слышала, что у нее в поезде деньги украли, – купишь чего-нибудь себе или мальчику, возьми, пожалуйста. Настя покраснела и ни за что не хотела брать деньги, но потом, когда матушка сказала: «Я ведь теперь мать ваша! А как же! Смотри, тёзка, обижусь!» – взяла. Это был последний день моей будущей мамы в Иосифо-Волоцком монастыре.

Под утро матушка Анастасия разбудила паломниц и сказала, что на ночь забыли запереть монастырские ворота, бандиты забрались в келью батюшки Артемия и до полусмерти его избили – неизвестно, выживет ли. Отца Артемия увезли в больницу в Волоколамск, а кто были нападавшие – неизвестно: негодяи натянули на лица черные трикотажные чулки, как в американских фильмах. По лицу матушки беспрестанно текли слёзы, она вначале вытирала их черным рукавом, а потом перестала, и слёзы собирались на подбородке, точно на карнизе, и капали, будто наступила весна этого старого человека.

Настя с Алисой ехали в монастырском «газике», который вел третий послушник – Алексий, – в Москву. Алексий ехал за гуманитарной помощью, выделенной монастырю, – не ехать никак нельзя было, – и взял попутно паломниц. Всю дорогу до Москвы путницы молчали, не глядя друг на друга, а глядя по сторонам. Послушник-водитель то и дело крестился – наверное, молился за жизнь избитого батюшки. А мимо окон «газика» головокружительно бежал пустой осенний лес, покинутый листвой до весны 93-го года.

Алексий высадил девушек возле крайней станции метро, Настя попросила его вернуть матушке Анастасии 1000 рублей и передать, что деньги не понадобились, а также просить у матушки прощения и помолиться за них с Алисой и еще за младенца Даниила.

Моя будущая мама всю дорогу от монастыря до Москвы то, как заведённая, бормотала про себя пушкинские строки: «И всюду страсти роковые, И от судеб защиты нет», то читала молитву «Отче наш» – единственную, которую знала.

II

Жиздра

В эти же дни мой будущий отец (которого зовут Глебом) после окончания института отправился со своим другом Антонюком в Оптину Пустынь. Глеб был ушиблен Достоевским, и увидеть монастырь, описанный в «Братьях Карамазовых», а также соседний городок Скотопригоньевск (вернее, конечно, Козельск) было его давней неусыпной заботой. А уж остаться в монастыре навеки – лучше и быть ничего не может.

В начале 90-х из Москвы в Оптину Пустынь приезжали на выходные целые автобусы паломников, которые помогали восстанавливать обитель, – место, прославленное не только в православии, но и в русской литературе. И среди паломников немало было личностей странных, остро модных, вроде панков, хиппи, металлистов, которые все тоже вдруг ударились в религию, а может, им просто хотелось путешествий, движения, приключений – перемен, одним словом. От панков и хиппи особой помощи монастырю не было – они больше слонялись, курили, а то и драки затевали между собой.

На территории обители шла в то время большая стройка: восстанавливали полуразрушенные здания, привозили шлакоблоки, повсюду штабелями лежали кирпичи, грудились брёвна, колола ступни рассыпанная щебенка, там и сям сновали деятельные чернецы-монахи и разнообразно одетые паломники, посреди стройки елозил по своей надобности трактор, оставляя широкий гусеничный след в грязи. И надо всем этим движением, мельканием, мельтешением и внутренним упованием земных людей возвышался, точно космический корабль, белый терем-храм с тремя солнечными крестами на луковках.

Глеб и Антонюк попали в подчинение толстого послушника Досифея; первым делом он велел им выкопать выгребную яму; когда привезли кирпичи, послал трудников за рукавицами и отправил разгружать машину, после надо было переносить кирпичи и сложить так, чтобы не развалились, потом мешки с цементом перенести с одного места на другое. От работы трудники не отлынивали; мой отец, хоть и не очень умел, но любил работать, только ему нужно было сказать, что и как делать. А послушник Досифей ворчал, что у него руки не из того места растут. Антонюк же давно мечтал о монашеской стезе, и хотя прежде довольно часто уходил в запой, который продолжался, как пост, до сорока дней, но от идеи своей никогда не отказывался. Глеб и Антонюк учились в том же киношном вузе, который окончила моя будущая мать, на одном с ней курсе, но Антонюк отправился в академ и отстал от своих, а Глеб перешел на заочку. Антонюк, ко всему, был поэтом, писал стихи на тему древнерусской истории: например, о боярине Кучке, первом владетеле Москвы. Когда они шли по вековечному сосновому бору, окружавшему древний монастырь, Антонюк, бывало, пел-выговаривал, прищелкивая пальцами: «У боярина – пир, пир. Каблучком колотит князь, князь. А в лесу-то эхо: “бер-бир, Убещур ва-а-да ась, ась”».

Досифей стоял, прислонившись к обвалившейся красной кирпичной стене монастыря, сложив на широкой груди сдобные ручки, в то время как Глеб с Антонюком копали ямы или разгружали машину с кирпичами, или возили щебенку тачками – он-то не перетруждался, а трудников гонял как Сидоровых коз, не давая спокойно поесть в трапезной: «А вы чего тут расселись?! Машина с досками пришла, шофер ждать не будет, а ну бегом разгружать!» Антонюк с Глебом уже не могли без злобы смотреть на распорядителя Досифея – так он им обрыдл.

Антонюк с жиденькой каштановой бородкой и круглыми горящими глазами и мой будущий отец – длинный как жердь, изможденный, с впавшими глазницами, ушами торчком и острыми (можно невзначай порезаться) скулами, похожий на выцветшего в воздухе средней полосы Франца Кафку, казалось, пришлись бы больше к месту в Оптиной Пустыни, чем пузатый Досифей, всем своим видом и повадкой как будто пародировавший пушкинского попа, который гонялся за дешевизной и у которого с третьего щелка Балды вышибло ум.

Решившись, Глеб пришел в скит к старцу Илию и попросился в обитель послушником. Старец велел рассказать о себе. Глеб обсказал, что поступил в институт после