с кур и надо брать пример. Да, весь день над ними кружат вороны, кобчики, коршуны, стремясь унести хотя бы зазевавшегося цыпленка, ночью хорьки и лисы пытаются то подкопать, то найти щель, разворошить крышу или протиснуться в отдушину. Если же появляются люди или собаки, то не для защиты, а чтобы поймать мясо для кухни. А курам всё впрок, всё на пользу. С выводками цыплят они делаются от воздушных атак только бдительнее, расторопнее, проворнее, злее и дружнее. Драчливые кривобокие петухи давно отвадили сторожевых собак от парной курятины с теплой кровью. Хотя собаководы никогда не давали им команды «фу!» и не наказывали за такой промысел. А скажи-ка, Фо, а ты, Сума, послушай, какой подтекст кроется в немедленном стремлении избавиться от кур – якобы для того, чтобы не привлекать к Колонии лишних хищников? Ты не видишь прока в сырых курах и уступаешь их всем волкам, но судьба яиц в этом случае решается автоматически. Без наседок их остается только употребить в пищу, так? И сделать это можно без огня: выпить или смешать гоголь-моголь. Разве не вкусно и не питательно? Конечно, прямо заявить об этом ты не могла – настолько во всех нас сильны животворные традиции этапа и Колонии, запрещающие во имя будущего трогать яйца до того, как из них выведутся цыплята. Это всегда считалось расточительством, роскошью, на которую имеют право только юристы. Но поскольку Зине одной столько не съесть, то ты, Фомка, ни много ни мало, предлагаешь съесть наше будущее.

– Чего это Фо скалится? – вдруг проговорил Тимка, забежавший вперед, и мгновенно Сума остановил слепую:

– Тпр-р-ру, девка! Довольно вы на мне поездили! Я и следопыт, и поводырь, и кузнец, и забавник. Вам, колодезникам, хорошо быть умными: работаете под размеренный скрип ворота или лязг лопаты. А как бы текли ваши умные мысли между молотом и наковальней, жарой и холодом, под оглушительный звон и ослепительные искры? И где бы вы, умники, были, скуй я плохо хоть одно звено той цепи, на которой вы поднимаете и опускаете бадью. Я, между прочим, не потомственный кузнец – вслепую ремеслу научился.

– Я прошу прощения! – громко сказала слепая, долго молчавшая, и протянула руку кверху, чтобы погладить поводыря по голове, но дотянулась только до плеча, по которому и похлопала.

Некоторое время двигались молча. Сума совершенно преобразился. Тело его вытягивалось в струну и трепетало, как у ищейки. Курносый нос заострился, профиль сделался хищным. В углу рта поблескивали желтые зубы. Он часто, но тихо дышал. Теперь он погонял Фомку так, что несколько раз больно стукнул ее и себя о ствол близко к тропе стоящей сосны.

Гоша попытался возобновить разговор, чтобы наставить беглецов на путь истинный:

– Сейчас в Колонии кромешная тьма и стойкая тишина. Для привычной картины не хватает только сидящих у костра сторожей… Но как днем представить Колонию без присущих ей и неразрывно связанных с ней звуков? Это дыхание и шум слаженно работающего организма. Бодрый стук валька на прачечных мостках, треск, ух и земной стон сваленного неподалеку на лесной делянке исполина. Взвизги и утробное клокотанье вдруг задравшихся петухов. И «э-хе-хе-хей!» – дурашливый, во всю силу легких возглас Шуйского, сидящего на коньке крыши. А потом – визг ворота, поднимающего меня из колодца, и строгий выговор плотникам не отвлекать Зину от напряженной умственной работы: тут, значит, я слышу и свой голос. И твой щебет, Тимка, и молодые задиристые шутки других арестантов вплетаются в эту жизнеутверждающую симфонию. По этим звукам я даже из колодца вижу картину происходящего, а слепая Фо могла бы еще многое порассказать, что она видит, слыша всё это… Без этих звуков – своего дыхания и шума – Колония – кладбище. Останется один далекий звон, плывущий со стороны церковного купола.

Горбун перевел сбившееся на ходу дыхание: слепая с грузом Сумы на плечах не отзывалась, она шагала теперь споро – приходилось обращать шум рассказа в две напряженные спины, постепенно увеличивая громкость.

– Потому что побеждает всегда тот, кто не требует условий и гарантий, – прокашлявшись, продолжал землекоп. – Нельзя ставить крест на Колонии. Разве вы не понимаете, что этим оскорбляете внешние инстанции, фактически отказывая им в элементарной логике: зачем же было и разворачивать Колонию, городить весь этот огород у озера, чтобы через несколько месяцев она самоликвидировалась?

Некоторое время двигались в молчании, к которому призывал Сума. И Гоша погрузился в размышления.

Порой и это было его тайной от всех; он на короткое время приваливался к шершавой стене колодца и смотрел на видимые из его ствола даже днем чужие безымянные звёзды и упивался полной бездумностью, тем, что у него нет никаких обязанностей по отношению к колонистам, равно как им нет дела до него. Так ему не хотелось подниматься наверх и вновь класть руку на лихорадочный пульс, подбирать вожжи. Теперь, когда за несколько часов и за четыре фазы суток пульс Колонии из ровного стал нитевидным, а на дне колодца в иле от нежданного ливня прели обломки бадьи, землекоп понимал, что те минуты беспечности, возможно, и оказались преступной халатностью, повлекшей лавинообразное нарастание событий, когда даже такое отрадное явление, как ливень после долгой засухи, только приблизило катастрофу. Теперь ни о чём он не мечтал так, как о том, чтобы всё вернуть на послеполуденное прошлое, на круги своя, когда всё для него было так же невыносимо тяжело, как и невыносимо ясно.

Но в эту секунду там, куда они направлялись, раздался сорочий стрекот, и Сума повернул Фо к поляне, которая уже проглядывала сквозь редеющие деревья. Это было Чертово Городище. Тимка споткнулся и с треском упал в неглубокую, но крутую ложбину. Кузнец шикнул на него и умоляюще приложил палец к губам; впрочем, даже не оглядываясь на идущих следом, казалось, он побежал бы на цыпочках, если бы имел ноги. И моментально Фомка расцепила объятия поводыря и, сбросив Суму со спины, назад и в сторону, рукой с длинными грязными пальцами попыталась схватить Гошу за волосы. Уворачиваясь, он отчаянно замотал головой, так что облака и лес запрыгали у него перед глазами, оттолкнул слепую и ринулся вперед, опередив Фо на какую-то долю секунды.

У него еще кружилось перед глазами, когда он выскочил на опушку, настолько, чтобы деревья не заслоняли перспективу и не мешали смотреть, но в то же время оставляли его самого невидимым. Ему открылся безлесный зеленый холм с тут и там растущими из его склонов и выпирающими из-под земли, как голые кости, огромными, гранитными,