арене было несчастным случаем. Теперь официально считается, что лошадь укусила змея и она понеслась, а дальше ты, Элария, не справилась с поводьями.

— Версия со змеей? — спрашиваю с удивлением.

Эзар кивает.

— Да. Версия простая и убедительная. Мы распространили слух, что лошадь укусила змея, Лира взбунтовалась и в панике понесла тебя к забору. Лучник подумал, что хладница хочет сбежать, и выстрелил. Тарен согласился, что это возможно. Он сам не раз говорил на Совете о том, что на арене встречаются змеи. Я только напомнил ему об этом, и он взялся все объяснить перед остальными.

Отец тяжело выдыхает, плечи опускаются, будто он наконец позволяет себе расслабиться. Взгляд его становится жестче, но в нем уже меньше злости, и больше усталости.

— Скажи спасибо брату. Только вмешательство Эзара спасло тебя от разбирательства, — произносит отец, морщась так, словно ему неприятно признавать это вслух. — Если бы не Эзар, сейчас бы весь Совет обсуждал не только твое поведение, но и мое место здесь.

Я сдерживаю раздражение, ощущаю, как внутри все сжимается. Они делают это не ради меня, им важно сохранить свое положение, свою власть и свое имя. Я не просила их о спасении и никогда не стану просить.

Поворачиваюсь к Эзару, чувствуя, как внутри все закипает от этой лжи, которую они плетут так легко.

— Спасибо, брат.

Эзар коротко кивает мне, отец отворачивается, показывая, что разговор на этом окончен. Я несколько секунд смотрю на книгу на столе, на аккуратные стопки писем, на то, как свет от окна скользит по полу. Они начинают говорить между собой, а я наконец разворачиваюсь и тихо выхожу из комнаты.

Иду, не разбирая, куда ведут ноги. Слова отца и брата все еще звучат внутри, будто кто-то не перестает повторять их на ухо — спасение, позор, долг, наказание. Хочется громко выдохнуть, чтобы весь этот залитый светом коридор наконец принял мою усталость. Я не чувствую ни облегчения, ни благодарности. Только пустоту, как будто изнутри что-то вынули и оставили только оболочку, которая идет сама по себе, никуда не сворачивая.

Вокруг шумят шаги слуг, кто-то быстро несет свертки с тканями, кто-то переговаривается о предстоящем бале, но все это проносится мимо меня. В голове держится одна ясная мысль, простая и упрямая, что в этом замке есть только один человек, который видит во мне не хладницу, не дочь Дарра и не проблему, а просто Эларию. Адарис. Он не говорит со мной о долге и не взвешивает мои поступки на весах выгоды, только ему можно сказать правду и не бояться, что за нее накажут. За это чувство хочется держаться из последних сил, потому что больше держаться здесь не за что.

Глава 19

На грани доверия

Мысли об утреннем разговоре с отцом тускнеют и растворяются, когда я стою по среди кузницы. Адарис вышел всего на несколько минут, но пространство все еще держит его присутствие. Воздух здесь теплый, пахнет металлом, и дымом, и в этом запахе есть что-то, что напоминает о нем.

Я сажусь на высокий стул верстака и смотрю на заготовку, которую он оставил. Она узкая, еще грубая по краям, но уже вытянутая, с ровной линией будущего лезвия. Он сказал, что это будет подарок, но не сказал кому, и почему-то мне хочется представить, что он делает его для меня.

Глупо, Элария. Меч для тебя? Я беру заготовку в руки, провожу пальцем по шероховатому краю и в этом прикосновении нет ни ожидания, ни права считать себя особенной. Адарис, конечно, все еще тренирует меня. После того случая на башне мы переместились в помещение, которое он специально оборудовал, но это всего лишь способ занять его время. Ему просто скучно. Адарис умеет учить, ему нравится ломать рутину, вот и решил сделать из хладницы что-то необычное — это не значит, что он для меня меч кует.

Может, у него вообще кто-то есть. Я ведь не спрашивала. Даже если он говорил, что не просыпался с другими кроме меня, это не значит, что он одинок. Но в груди становится тесно, как будто что-то застряло, когда представляю, как рядом с ним кто-то стоит, трогает его за плечо, или смотрит, как он работает. Я гоню эти образы, потому что это не мое дело, потому что хладница не может ревновать, не может позволить себе думать о таких вещах, но навязчивые и глупые мысли все равно возвращаются. Если меч не для меня, тогда для кого он?

Я кладу кусок стали обратно, взгляд скользит по верстаку, по масляным пятнам, по старым инструментам и неожиданно цепляется за высокую полку, на которой среди полосок кожи и банок с заклепками лежит деревянная шкатулка. Я сразу узнаю ее — узор по краю такой же, как у той, которую Риан забрал из покоев Адариса. Крышка чуть перекошена, словно ее открывали и спешно закрыли, а теперь бросили наверх, чтобы не мешала.

Сердце невольно подскакивает от мысли, что я могла бы подойти, посмотреть, что в ней, просто протянуть руку, снять с полки и открыть. Внутри неприятно щекочет любопытство, вдруг там что-то важное, что-то, что касается меня или его? Но я останавливаю себя, потому что вспоминаю, как Риан тогда сказал, что в этой шкатулке лежит то, что Адарис не хотел бы мне показывать. Значит, я не должна лезть туда, даже если очень хочется, даже, если внутри все свербит от желания. Может быть, там что-то, что связано с его прошлым или вообще ничего важного, но пока он сам не решит показать — мне туда нельзя.

Я сижу, будто вросла в стул, прислушиваюсь к стуку собственного сердца, чувствуя, как холодок от любопытства уже почти растворяется, уступая место спокойствию. В этот момент дверь открывается, в кузницу сразу врывается поток свежего воздуха и вместе с ним возвращается Адарис. Но он не один — за ним идет парень чуть младше меня, он ниже ростом, в дорожной одежде, а его рыжие волосы будто выгорели на солнце. Видно, что он устал, походка у него чуть неровная, как у того, кто много дней провел в пути.

— Это Лесс, мой человек только, что прибыл из Арвалиса, — произносит Адарис, проходя мимо меня к столу и кивая в сторону парня. — Лесс, это Элария, моя хладница о которой я тебе говорил.

Лесс быстро кивает, опуская сумку у двери, замечаю, что