Вот оно какое — похмелье во чужом пиру!

Глава 26

Клан Желтой Горы наносит ответный удар или Ваня дает сдачи.

Эх, было бы все так просто.

Сдачи я дам, обязательно. Мы вместе дадим, клан же!

Не сейчас, и даже не очень скоро — потом.

Здесь вам не дикий заокраинный запад, живущий строго в капитализме без соборности, духовности и надзирающего ока государевых служб. У нас тут Российская Империя, а значит, торжество норм, правил, указов и уложений! Ну, почти всегда.

Да, некоторые законы и иные акты чудятся мне… Марсианскими, что ли? Будто кто-то заклял типографский печатник, и тот, случайно подбирая слова, выдает на-гора текст за текстом, а нам потом по этим законам жить.

Полковник Кацман позвонил мне утром — через ночь после совещания.

— Дело важное и срочное, — сказала трубка его голосом. — Почти Государево, то самое — не прямо оно, но имеет все шансы стать.

— Нам ни даром не нать, ни за деньги не нать! — натурально испугался я. — Что случилось? Куда бежать? Что делать?

— Слушаю тебя и понимаю: времени у тебя много, а ума — все меньше, — огрызнулся киборг.

Я понял: случилось что-то такое, выходящее из ряда вон.

— Короче, у тебя час на то, чтобы добраться до морга, — заключил Дамир Тагирович. — И, если ты не хочешь, чтобы «слово и дело» прозвучало — дави по тапкам. Так, вроде, говорят на улицах?

Я бы мог возразить, встать в позу, отговориться делами… А, нет, не мог.

— Выезжаю, — пообещал я в микрофон.

Потом отключился, огляделся, вопросил: — И что это было?

— Что было, что было, — мудро ответил друг мой Зая Зая. — Поехали, вот что было. Все равно тебе сегодня в морг, что так, что иначе.

Не, я против, что ли? Тем более, что «слово и дело»… Мороз по лысой коже.

Мы встретились в той же комнате, что и в один из прошлых дней. Смежной, так сказать, с приемной директора, в комплекте со страшно любопытной девушкой копытной.

Еще по телефону мне показалось, что Кацман сердит.

Показалось зря, потому, что киборг был в ярости.

Еще раз: киборг. В ярости. Представили?

Лично мне страшно было вообразить эмоции, одолевшие киборгов эмо-блокатор — давно и напоказ барахливший, но все же!

— Садись, — полковник сверкнул третьим глазом. — Пиши.

Так, авторучка и бумага — на столе. Гербовая бумага, орленая. Реквизиты — опричной жандармской команды сервитута Казнь.

— Я, Йотунин Иван Сергеевич, Божьей милостью Глава местно-этнического клана «Сары Тау», титулярный советник по линии Государевой общей гражданской службы, по существу заданных мне вопросов хочу пояснить следующее.

Я посмотрел на полковника — прямо в глаза, в два нижних. А то что он?

Жандарм поморщился, и я понял, почему — вернее, я специально сделал так, чтобы было, отчего морщиться.

Та самая «кодировка», иначе — манера писать, КиМ 1251 — помните, в протоколе? Проще говоря, это кириллица — почти нормальная, мне привычная, совсем советская графика.

Я ведь выяснил точно: писать так можно — и челобитные, и докладные, и какие угодно бумаги, даже при обращении в державный орган. Более того, на кириллице — более древней, но все еще понятной, ведутся церковно-приходские книги.

Писал, значит, а сам думал — все, Ваня, допрыгался. Сейчас тебе влетит, вот прямо сейчас.

Положительно: полковнику пора было чинить эмо-блок целиком.

Кацман-Куркачевский изволил неприлично заржать!

— Ну, хитёр бобёр, — почти простонал он. — А эти-то, как представлю!

— Что, — осторожно спросил я, — с вами, Дамир Тагирович?

— Со мной уже почти ничего, — киборг успокоился так же резко, как перед тем рассмеялся. — Я представил себе лица наших канцелярских крыс, для тебя — отдельной жандармской группы письмоводителей. Каково им будет разбирать твои каракули, да еще и старым манером?

— В уложении записано, что так можно, — я упрямо наклонил голову. — Обязаны уметь.

— Сам же знаешь, суровость законов Державы… — заканчивать крамольную шутку полковник не стал.

— Знаю, — вздохнул я. — Что дальше-то? Писать, в смысле?

— Дальше, — киборг криво усмехнулся, — этот лист отложить, новый взять. И пиши уже по-русски, очень тебя прошу!

Ну, раз просят, тем более — очень, придется идти навстречу. Уверен — читать будет еще сложнее, ведь по-советски я пишу грамотно, на твердянском же полупольском — с ошибками, да еще какими!

— Что писать? — я сменил лист, взял ручку наизготовку и повторил вопрос.

— Заявление, — начал полковник. — Я, подданный Иван Сергеевич Йотунин, номер социальной страховки такой-то… Помнишь номер-то?

Я кивнул: у меня, как у гражданского чиновника, такой номер уже имелся, и первым делом я заучил его наизусть. Идентификатор, не абы что!

— … снедаемый жаждою послужить Отчизне к вящей славе Державы и Государя…

— … vyastschei slave…

— … настоящим верноподданически прошу включить меня во внештатный состав Его Величества Опричниной Жандармской команды по сервитуту Казнь…

— ЧЕГО? — удивился я.

— Ты не чегокай, ты пиши, — строго потребовал полковник. — Сейчас поясню, ну или сам поймешь. — С переводом по старшинству в следующий чин ввиду подтвержденной квалификации младшего колдуна из дисциплины «Шаманство». Прошу приобщить к делу…

Тут уж извините — пока не увижу открытый лист, сиречь, доступ с тремя полосками — о деле ни слова.

Ага, будто вы там сами себе не догадались.

Я поставил точку и отдал исписанный бланк Кацману.

— Дату впиши, — потребовал тот. — Не сегодняшнюю. Третьего дня.

Я послушался и снова передал лист кому положено.

— Как курица лапой, — скривился кто следует. — Зато по-русски. Так, минуту.

Киборг выдвинул из правой руки авторучку — точнее, нечто, на ту похожее: стальное, со стержнем, сразу под нужным углом.

— Prinyat' v proizvodstvo sego chisla, — написал полковник и подписался: затейливо и размашисто.

Бумага осталась на столе: отлежаться.

— Теперь тебе интересно, зачем это все, — киборг пошевелил стальными пальцами — будто бы сделал неопределенный жест.

— И почему, — в тон полковнику согласился я. — Если что, то «почему» — о слове и деле, чуть было не прозвучавших.

— Тут извини, — признался Кацман. — Тут вспылил. В целом, дело вот какое…

Дамир Тагирович взял паузу — например, на