происходило с ним после того, как он вышел из подъезда, Хуц-Ги-Сати видел словно со стороны. Он шел мимо серых приземистых коробок, поправлял на плече рюкзак, куда сунул куртку, носки да спальник, который был у него еще с того, аляскинского времени.

Паспорт баззи тоже решил пока не выкидывать, хотя, если накроют с ним, он точно окажется за решеткой.

Но больше он боялся, что его будут искать дружки тех двоих, которых он положил в квартире.

О Маше он просто запретил себе думать.

Очень хотелось нажраться в слюни. Бабла хватило бы не на один раз. Если, конечно, пить умеючи и там, где тебя не обчистят. И на перо не поднимут.

Но он сунул деньги поглубже под рубаху, во внутренний кармашек джинсов – его он по старой привычке еще из старого мира соорудил, – и шел ровным шагом.

Куда – сам не очень понимал, но к вечеру обнаружил, что идет в сторону границы.

К Аляске.

До которой, конечно, пешком добираться черт-те сколько. И наверняка его стопанет или дорожный «крейсер», или, что быстрее, «соседский патруль» на окраине первого же небольшого городка. Просто потому, что он чужак.

Купить билет на междугородний автобус – тоже не вариант, поскольку сделать это можно было только карточкой или через планшет. То есть предъявить удостоверение личности, что так, что этак.

Заночевал он в развалинах не то фермы, не то маленького частного заводика. Не заводика даже, мастерской, в которой кто-то когда-то поставил пару станков.

А утром услышал, как поблизости остановилась машина. Хлопнула дверца, зажурчала тугая струя, и невидимый зассанец блаженно выдохнул.

Индеец решил, что хуже, может, и будет, но вряд ли – по звуку не «крейсер», да и не стали бы копы сюда сворачивать.

На покрытой уже желтеющей травой поляне перед развалинами стоял расписанный драконами, вигвамами и летающими тарелками фургончик, а на заросшие травой кирпичи, закрыв от наслаждения глаза, мочился высокий тощий мужик в жилетке на голое тело, застиранной фиолетовой бандане и серых линялых джинсах.

Мужик открыл глаза, поморгал, неторопливо закончил свое важное дело и спросил индейца:

– Есть хочешь?

Они тряслись уже четвертый час.

Хуц-Ги-Сати лежал на крохотной откидной койке и слушал Джека Такера Рогана Третьего, как торжественно назвал себя владелец фургона.

Вроде наглухо сумасшедший, но чувствовалась в этом сумасшествии железобетонная логика. Сам Джек был опрятен, при деньгах – строго наличке, а фургончик его ухожен, заправлен и на ходу.

Большего Джеку и не требовалось.

Он колесил по стране, останавливался в маленьких городках и шел в местную библиотеку. Договаривался о лекции и вещал местному люду о теневом правительстве, глубинном государстве, транснациональных корпорациях, захваченных некими «серыми», и Черных Учителях, чья задача – подчинить себе человечество и использовать для передачи ментальных лучей смерти в созвездие Альдебаран.

После событий последних дней индеец был склонен поверить почти во все, что говорил Джек.

Кроме Альдебарана.

В историю Хуц-Ги-Сати о том, что его преследуют люди в черных костюмах, Джек поверил сразу. И сам, почему-то шепотом, предложил подкинуть ближе к границе.

– Перебирайся за речку. Только тс-с… – почему-то шептал он. – Тебе точно туда!

Про мир «за речкой» он тоже болтал без умолку. В целом, кстати, тамошние порядки одобрял, но никак не мог простить русскому царю то, что он скрывает правду о взрыве над Тунгуской.

«Да ты пойми, у них там в Казахстане целый ангар есть, а в нем тела инопланетных астронавтов! И аппарат! Взрыв был от торможения, это ударная волна их торсионных двигателей». – Рогану было неважно, слушает его индеец или нет. Хуц-Ги-Сати старался делать вид, что слушает, но перед глазами все качалась желтая мертвая пятка в рваном чулке. Он пытался вспомнить лицо Маши, когда та была живая. Что-то хорошее, что было у них вместе, – и не мог.

Потом вспомнил, как они лежали в кабине «Медведя», тогда, в первый раз. Как она первой вошла в домик, который они сняли там, на Аляске, и он шутил, что первой надо кошку пустить – вроде так эти странные русские говорят. А она смеялась.

Завыть хотелось так, что он прикусил ладонь.

Джек что-то почувствовал, замолчал и включил музыку погромче. У него магнитофон был – со своими дисками, чтоб не платить за эфир, это он сразу с гордостью сказал.

Индеец пытался вспомнить, как оно было, когда они катили от границы и ждали, что сейчас-то начнется настоящая жизнь.

Фургончик остановился.

– Дальше не поеду. Они облучают вдоль границы, снимают пси-матрицу и вносят в свою базу. Я уже у них на прицеле, мне нельзя дальше.

На том и разошлись.

В кустах сидел до ночи.

По дороге проезжали редкие машины, мелькнул «крейсер» дорожной полиции, и индеец дернулся.

Берег с американской стороны был крутой, контрольно-следовая полоса заросла травой, и в целом видно было, что всем тут на все наплевать. На другой стороне, ниже по течению, индеец присмотрел мысочек, к которому можно будет привалиться, если, конечно, он переплывет реку.

Вдалеке хлопнула дверца автомобиля, раздались отрывистые команды. Он не стал разбираться, что и зачем и имеют ли они к нему отношение.

Нервы уже лопались.

Рыбкой нырнул в реку.

Вода была холодная, уже по-осеннему стылая, несла какую-то дрянь, и, выныривая, Хуц-Ги-Сати получил чем-то по башке.

Заперхал, пошел вниз, уцепился за это что-то, оказалось, бревно. Уже в темноте добрался до русского берега.

Что было дальше, помнил совсем плохо.

Как ему удалось разминуться с патрулем – и сам не понял. Собака зарычала даже, но к нему не пошла. А он лежал, молился предкам, вспоминал Машу, «Медведя» и плакал.

На станции удалось забраться в вагон, где, кажется, перед этим везли коров. Во всяком случае, убойный запах стоял как в коровнике, зато было сено.

Ему было все равно, куда ехать.

Трясло и хотелось спать.

Очнулся на какой-то крохотной станции и выпал из вагона.

Побрел куда глаза глядят.

У дома на окраине подслеповато глядела из-под руки бабка.

В платке, как все эти русские ходят.

– Бабушка, мне бы только… – а дальше и не помнил уже.

На кой хрен бабка Егоровна его выходила и почему не сдала в околоток, она, наверное, и сама сказать не могла.

Спросил – только рукой махнула.

– Да дура старая. В молодости, внучок, был у меня… милок. Из колошей тоже. Статный такой… – И она промокнула уголком платка прозрачную старческую слезу.

Оказалось, провалялся он неделю.

– Тряпки твои я сожгла, уж больно от них воняло. Вон,