Но у стратегии постепенного совершенствования есть серьезный недостаток: нельзя быстро измениться при изменении отрасли. Это проблема в мире, где отрасли меняются быстрее, чем когда-либо. Если вся бизнес-модель компании – производить одну идеальную деталь, которая идет в каждый двигатель внутреннего сгорания каждого автомобиля в мире, она будет прекрасно работать до тех пор, пока бензиновые машины не заменят электрическими. И тогда все кончено.

Постепенная оптимизация делает эти компании очень хорошими в том, что они уже делают, но очень плохими в придумывании новых способов решения задач. «Вместо того чтобы мыслить нестандартно, миттельштанд всегда был за расширение рамок, – сказал Андреас Вёргёттер, экономист ОЭСР. – Они предпочитают постепенные изменения радикальным инновациям»[280].

Культура тоже далека от кресел-мешков и столов для пинг-понга. Эти цеховые предприятия часто возглавляют основатели с яркими личностями, которые принимают все решения без сдерживающего влияния акционеров, партнеров или совета директоров. «Это чистое эго, – говорит Герберт. – У вас много патриархов, которые не хотят делиться тем, что у них хорошо получается. А с подчиненными они как надсмотрщики с кнутом. Очень жестокая культура: никаких ошибок, никаких промахов, только перфекционизм».

Поэтому нарастает ощущение, что старое должно уступить место чему-то новому. «Сейчас мы в некотором смысле говорим о „новом миттельштанде“», – говорит Герберт. При таком подходе ответом на снижающуюся актуальность Германии в технологиях является не усиление приверженности модели миттельштанда, отличающей ее от конкурентов в Кремниевой долине и Китае, а копирование их методов: создание венчурных быстро растущих стартапов, которые моментально становятся публичными компаниями. «Сейчас доступно гораздо больше капитала, который ускоряет выход инноваций на рынок, – продолжает Герберт. – Венчурный капитал и финансовые инвесторы играют важную роль, как и финансовые инструменты. Нужно думать категориями скорости и масштаба – это отличие от прошлого».

Это не выбор между двумя альтернативами. Многие представители старой гвардии стали крупными инвесторами в новые стартапы. В конце 2023 года Schwarz Group, владеющая Lidl, и Bosch, крупнейший европейский поставщик автозапчастей, возглавили раунд финансирования в 500 млн долларов для Aleph Alpha – немецкого конкурента OpenAI. Большая часть финансирования предоставлена в форме гранта без ожидания возврата. Schwarz Group также вложила 2 млрд долларов в создание ИИ-кластера в Баден-Вюртемберге, который станет крупнейшим в Европе.

Сюзанна Клаттен, богатейшая женщина Германии, владеющая пятой частью автопроизводителя BMW, спонсирует UnternehmerTUM – ведущую школу стартапов в Мюнхене. «Цель – создать экосистему, где объединяются устоявшиеся компании, семейные предприятия и ведущие университеты», – рассказал мне Хельмут Шёненбергер, основатель и генеральный директор института[281]. Школа стала стартовой площадкой для некоторых самых известных новых компаний Германии, включая Celonis – первый немецкий технологический стартап стоимостью свыше 10 млрд долларов, и Flixbus, также оцененный в несколько миллиардов и управляющий автобусными перевозками в более чем 40 странах. Пятая часть всего венчурного капитала, привлекаемого в Германии, поступает в стартапы UnternehmerTUM.

Так что даже если миттельштанду, который до сих пор пользуется уважением в Германии, суждено исчезнуть под натиском новых правил игры в бизнесе, он способен многому научить тех, кто придет ему на смену. «Они в какой-то мере извлекают пользу из культуры миттельштанда, – говорит Герберт. – Если говорить о производстве в США, то это очень плохое место для промышленности – нет дисциплины, культуры, традиций. Китай делает невероятные вещи при очень низких затратах. Но качество и низкая стоимость производства в Германии остаются непревзойденными. До сих пор непревзойденными».

7

Хендрик Брандис начал заниматься парусным спортом в 4 года. К 45 годам он четыре раза выиграл чемпионат мира Rolex Swan 45 – важное событие в международном яхтенном календаре. «В парусных гонках можно выбирать консервативные стратегии, но они мешают крупным победам: не проигрываешь сильно, но и не выигрываешь сильно. В среднем это неуспешная стратегия, – говорит он. – Мне повезло ходить под парусом с профессионалами, которые хотят побеждать. Я тоже люблю соперничество и победы»[282].

Соревновательная жилка Хендрика и склонность к высокорисковым стратегиям с высокой отдачей сослужили ему хорошую службу в основной работе – он один из известных венчурных капиталистов Германии. Его фирма Earlybird была одним из 107 новых венчурных фондов, появившихся в Германии во время бума интернет-компаний конца 1990-х. Спустя 25 лет только три из них выжили, и Earlybird – крупнейший.

Хендрик объясняет долголетие своего фонда качеством, находящимся в противоречии с маниакальной сосредоточенностью миттельштанда – диверсификацией. «Нам удалось построить по-настоящему диверсифицированный технологический портфель в то время, когда все думали только о потребительском интернете, – говорит он. – Это очень помогло, когда в 2000 году интернет-пузырь начал лопаться».

Если в Германии и зарождается что-то вроде нового миттельштанда, то Хендрик входит в небольшую группу людей, играющих значительную роль в его создании. Earlybird, как следует из названия, – инвестор ранней стадии, крупнейший в своем роде в Европе. Он инвестирует в компании, когда они являются еще только зародышем идеи в уме начинающего предпринимателя. Фирма сделала первые инвестиции, которые помогли встать на ноги некоторым из самых амбициозных стартапов страны. В портфеле – Isar Aerospace (немецкий SpaceX), Aleph Alpha (немецкий OpenAI) и Lilium (производитель электрических самолетов).

Earlybird восполняет нехватку столь необходимого американского рискового капитала для компаний на ранней стадии, к которым традиционные инвесторы в консервативной бизнес-среде Германии даже не стали бы приближаться. «В Европе практически невозможно продать одну лишь мечту, а в Америке именно этого от тебя ждут, – говорит Дирк Радзински, основатель берлинского стартапа Xolo3d. – Там ждут, что ты будешь продавать то, что случится через 20 лет, а не через 2 года. В Европе все наоборот». Он добавляет: «Старая немецкая индустрия – это сверхконсерваторы, им комфортно, когда все уже готово, но вкладываться в разработку они не хотят, ждут до последнего»[283].

Однако было бы ошибкой объяснять все только этой всеобъемлющей культурной неприязнью к риску. Есть и другие факторы. Структурные различия в организации крупных финансовых институтов, таких как пенсионные фонды, по обе стороны Атлантики также оказывают косвенное влияние на объем средств, доступных для финансирования инноваций в этих регионах.

«Все очень просто, – говорит Йоханнес фон Борриес, основатель венчурного фонда UVC из Мюнхена. – В США крупнейшие инвесторы в венчурный капитал – это большие пенсионные фонды, такие как CalPERS, калифорнийский государственный пенсионный фонд. Они настолько велики, что даже если инвестируют 1–2 % в венчурный капитал, – это много денег»[284]. CalPERS, пенсионная система государственных служащих Калифорнии, располагает почти полутриллионом долларов активов. Только за первые шесть месяцев 2023 года этот пенсионный фонд вложил 4,5 млрд долларов в венчурные фонды – часть портфеля, которая тем не менее составила 15 % всего капитала, привлеченного американскими венчурными фирмами за этот период. «В Германии у нас нет таких пенсионных фондов. Почему? Потому что когда я делаю пенсионный взнос, он сразу же уходит на выплату чьей-то пенсии, так что нет накопленного капитала для инвестирования. Это огромные деньги, которых не хватает Германии, и в этом главная структурная проблема».

И хотя благодаря таким фирмам, как Earlybird, предприниматели теперь могут получить сотни тысяч и миллионы, что облегчает воплощение идей в жизнь, им все