держать в руках[273]. Однажды они отчитали архитекторов, проектирующих новый магазин, за использование слишком толстой бумаги.

В Долине основатели чересчур вольно обращаются с чужими инвестициями, проводя рискованные эксперименты и тратя деньги совершенно напрасно. Quibi, сервис потокового видео коротких форматов, основанный в 2018 году, привлек ошеломляющие 1,75 млрд долларов финансирования от ведущих инвесторов, таких как Goldman и JP Morgan. Он сжег большую часть своих денег на расходы вроде рекламы на Super Bowl за 5,6 млн долларов, прежде чем спустя полгода закрыться.

Если американские основатели технологических компаний наслаждаются статусом звезд и постоянно попадают в объективы, то владельцы миттельштанда известны своей замкнутостью. Немецкая общественность почти ничего не знает о Дитере Шварце, втором самом богатом человеке страны, владельце сети супермаркетов Lidl с состоянием 50 млрд долларов. В открытом доступе есть только три его фотографии, одна из которых черно-белая. Он однажды отказался от медали за предпринимательские достижения от земли Баден-Вюртемберг, потому что не хотел фотографироваться.

Но даже если владельцы миттельштанда избегают публичности и практически не занимаются PR, они пользуются хорошей репутацией в прессе и обществе. Если американское технологическое сообщество то и дело оказывается в центре скандалов, то компании миттельштанда воспринимаются как столпы местных сообществ. «Вас скорее застукают за домашним насилием, чем за нелестными отзывами о компании», – однажды написала Süddeutsche Zeitung, влиятельное немецкое издание[274].

Государство тоже относится к ним благосклонно. Немецкие законы о наследстве предоставляют большие льготы владельцам, которые сохраняют бизнес в семье, а не продают его. Все это означает: модель миттельштанда очень ценят дома и считают достойной подражания за рубежом. «Немецкие нишевые компании – образец для жизни после глобализации», – написал Адриан Вулдридж в недавней статье[275].

Но может ли модель миттельштанда, эта основа богатства страны в индустриальную эпоху, быть как раз тем, что сдерживает ее в цифровую эпоху?

«Представьте, сколько ценности сосредоточено у горстки человек», – говорит Герберт Мангезиус, венчурный капиталист из Мюнхена[276]. То, что такая большая доля производственных мощностей страны находится в руках семейных предприятий, привело к огромной концентрации богатства на самом верху экономической лестницы. Если в США среди богатейших доминируют технологические магнаты, то в Германии – несомненно, владельцы миттельштанда. Многие входят в число богатейших людей мира.

Те, кто считает крупные публичные компании по своей природе противоречащими общественному благу, часто более оптимистично смотрят на малые и средние предприятия. Но такая модель может приводить к еще большим перекосам в экономике, чем деятельность крупных корпораций.

Фондовый рынок, при всех своих недостатках, выполняет важную перераспределительную функцию. Любой может купить акции публичной компании. Если акции растут, растет и благосостояние держателей, и богатство распространяется среди множества людей внутри и вне компании. После выхода на биржу Microsoft создал 8 миллиардеров и 12 000 миллионеров из числа сотрудников. Первичное публичное размещение акций Facebook за одну ночь сделало миллионерами тысячу человек. С Aldi и Lidl такого не происходит.

Когда частные компании преуспевают, выигрывают только их владельцы, и их успех не улучшает благосостояние окружающих. Когда экономика чрезмерно зависит от частных компаний, как в Германии, плоды их успеха не так широко распределены в обществе.

Германия часто воспринимается извне как довольно эгалитарная страна. Отсутствие крупных корпораций усиливает это восприятие. Но факт состоит в том, что у нее один из самых высоких уровней имущественного неравенства среди западных капиталистических стран. И это прямое следствие структурной зависимости немецкой экономики от миттельштанда.

В недавнем исследовании МВФ о концентрации богатства отмечается: немецкие семьи «не имеют доступа к акциям немецких компаний, поскольку основная часть корпоративного богатства сосредоточена в частных фирмах»[277]. Исследование берлинского института DIW показало: богатейший 1 % немцев владеет третью национального богатства – примерно как в США, которые часто считают эталоном неравного общества[278]. Таким образом, модель миттельштанда, построенная на малом и среднем бизнесе, дает такие же результаты по неравенству, как и публичные корпорации.

Немецкое сверхбогатство

Германия имеет третью по величине в мире концентрацию сверхбогатых людей, определяемых как лица с состоянием не менее 50 млн долларов.

Источник: UBS Global Wealth Report (2023)

Благосостояние домохозяйств в Европе

Средняя немецкая семья по уровню благосостояния располагается ниже Словакии и чуть выше Греции.

Источник: ECB Distributional Wealth Accounts (2023)

Германию принято считать богатой страной[279]. Но правильнее было бы сказать, что богатые немцы входят в число богатейших в мире, тогда как средний немец – в число беднейших в Европе. Германия занимает третье место после США и Китая по количеству миллиардеров и ультрабогатых – то есть людей с активами свыше 50 млн долларов. При этом по среднему благосостоянию домохозяйств она в конце европейского рейтинга – ниже Словакии и чуть выше Греции.

Неравенство не только социальная проблема, но и препятствие для бизнеса. Экономика, где доминируют частные компании, порождает меньше новых предприятий. В США новые компании создаются так: когда одна фирма добивается успеха, ее сотрудники и акционеры запускают или финансируют другие проекты – получается благотворный цикл, где успех порождает новый успех. Но когда компании навсегда остаются в частных руках и вся прибыль достается владельцам, богатство распределяется не так широко, а рискового капитала в экономике становится меньше. Именно это и произошло в Германии.

6

Фондовый рынок выполняет важную функцию распределения богатства от владельцев компаний к другим людям. Но он также выполняет не менее важную функцию – дает менеджерам компаний доступ к внешним источникам капитала для роста. Без такого дополнительного капитала компании не растут достаточно быстро или крупно, чтобы конкурировать с зарубежными соперниками с большим капиталом.

Для типичной компании миттельштанда рост в основном зависит от ее прибыли или способности привлекать заемные средства – что в итоге определяется активами компании. Прибыль Herrenknecht составляет около 50 млн долларов в год. Приличная сумма, но она на порядки меньше тех гор денег, которыми располагают публичные и венчурные компании в США и Китае.

The Boring Company привлекла миллиард долларов. По рыночной оценке, она стоит 7 млрд долларов и может расширяться, даже неся огромные операционные убытки. Это преимущество в капитале может сделать совершенно неважным тот факт, что Herrenknecht завершила 3600 проектов, а The Boring Company – только один. Herrenknecht, когда-то крупнейший производитель туннелепроходческих машин в мире, теперь даже не входит в тройку лидеров, все из которых находятся в Китае.

«Нужны огромные размеры, чтобы конкурировать с производством, затратами и технологическим развитием крупных корпораций, особенно азиатских игроков, – говорит мне Герберт. – А большинство компаний миттельштанда недостаточно крупные». Это не сценарии отдаленного будущего. Германия в последние годы теряет одну отрасль за другой из-за китайских конкурентов. «Качество китайского машиностроения становится все лучше и лучше, – добавляет Герберт. – А в отраслях, где мы отставали, вроде производства батарей, Китай и Азия намного опережают нас, потому что мы не справились. Они дешевле и лучше – точка. Мы здесь проиграли».

Такой подход к бизнесу выглядит устаревшим еще и по другим причинам. Сверхсосредоточенность в одной маленькой нише имеет большое преимущество: с вами трудно конкурировать.