цветные бумажки утекали сквозь пальцы, неизменно оказываясь у Сазерленда. Слишком простодушные, чтобы знать цену деньгам, они не могли уразуметь, что злосчастные фантики – это не просто бумажки, это деревья вокруг них, это звенящие ручьи, это горы и недра… Еще через два месяца единственная река, протекавшая через долину, превратилась в смрадный изгаженный ручей – в ее верховьях появились артели золотодобытчиков. Через три на месторождении олова загудели бульдозеры. Через четыре…

– Я понял. – Констебль Кроуфорд ударил кулаком по столу. Несмотря на то, что кулаки у него были совсем не внушительного размера, – сущая насмешка над кулачищами Салливана – удар вышел на удивление гулким. – Этот мерзавец разорил их! Прибрал к рукам всю долину. Но скажите, неужели для него все кончилось благополучно? Никто не заставил его ответить за совершенные злодеяния?

– Они пытались, – мягко вставил доктор Фарлоу, – в самом деле пытались. Обращались в суды, нанимали адвокатов, но лишь быстрее теряли свои драгоценные цветные бумажки. Сазерленд праздновал победу. Он спешно обращал новоприобретенное богатство в шиллинги и фунты, выгрызая остатки плодородных земель Раорао-Таваке, и в скором времени имел надежду выстроить себе недурной особнячок в Редруфе. Несчастные дикари…

– Несчастные! – гневно прогудел Маккензи. – И вы говорите это после того, что они сделали с Сазерлендом!

Констебль насторожился.

– Что? Что они с ним сделали?

Доктор Фарлоу протер очки белоснежной льняной салфеткой, с которой никогда не расставался.

– Вы не против, если я закончу историю, Оллис? Отлично. Итак, они собрали совет акционеров… простите, вождей, на который был приглашен и Сазерленд, владевший к тому моменту почти всей долиной. Многие горячие головы желали ему смерти, многие руки взялись за ножи, однако верховный вождь, мудрый бронзовокожий джентльмен, запретил пускать в ход оружие. «Жизнь бледнолицых устроена не так, как наша, – начал он, – она подчинена другим богам и неизвестным нам силам. Одно из их величайших божеств именуется Рынок. У него нет идолов и церквей, но оно необычайно могущественно. Бледнолицые беспрекословно подчиняются ему и приносят богатые жертвы, ища милости, а оно наделяет их благами или пожирает, в зависимости от настроения. Мы, жители долины, дети отца-неба Рангинуи и матери-земли Папатуануку, по доброй воле заключили договор с мистером Сазерлендом по правилам его божества, Рынка. И потому не в силах подвергнуть его наказанию за его дела. По нашим правилам обманщику, дерзнувшему присвоить себе богатство всего народа, выцарапывают глаза и душат удавкой из хвоста ската, однако по правилам Рынка, его божества, он не совершил ничего предосудительного!»

Доппельгангер неторопливо прошествовал в его сторону и остановился за плечом, раздувая ноздри и демонстрируя повадки опытной ищейки.

– Милый добрый доктор, – обронил он немного насмешливым тоном, – еще один обитатель Хейвуд-стрит, который выглядит совершенно обыденным, даже невзрачным, но, согласимся, даже невзрачная пилюля порой таит в себе смертельный яд! Как знать, какую роль Всемогущий определил для него? Он скрытен, умен и, без сомнения, может быть опасен, если сделается противником. И эта его осведомленность… Признайтесь, вас терзают сомнения, неужели то, что он оказался связан с миссис Гаррисон, – всего лишь случайность?

Лэйд досадливо дернул плечом – приближалась его любимая часть истории. Однако не мог не признать справедливости сказанного. Доппельгангер, может, и отличался подозрительностью, но его острый ум мгновенно проникал в суть вещей, обнажая то, что давно уже беспокоило самого Лэйда. Черт, из него в самом деле может выйти хорошее подспорье. Призрачный советник, всегда находящийся рядом, невидимый и неслышимый, подсказывающий, наводящий, легко обнаруживающий то, что укрылось от его собственного взгляда…

– Сазерленд потирал руки, предвкушая, как разорит долину до дна. Но вождь еще не закончил. «Нет, мы не в силах применить против мистера Сазерленда наши законы, – провозгласил он, – ибо тут действуют законы Рынка. Однако… Мы можем использовать против него силу его собственного божества, и это будет справедливо. Отдадим его во власть Рынка, и пусть тот поступит с ним согласно его обычаям!»

– Вот как… – пробормотал констебль Кроуфорд, вертя в руках еще один кусок сыра. – И что же они сделали?

– О, – доктор Фарлоу загадочно улыбнулся, – они в самом деле поступили с ним так, как это делает Рынок. Они обратили его в акции.

Полисмен приподнял бровь.

– Простите? Должно быть, я не…

– Они взяли острые обсидиановые ножи и разрезали его на тысячу кусочков. Как мы испокон веков делаем это с лесами, долинами, реками, лугами и целыми континентами.

Констебль явственно побледнел. Кишка тонка, подумал Лэйд, этот климат определенно не для него.

– Вы шутите!

– Нисколько. Еще по меньшей мере полгода «акции Сазерленда» имели хождение на острове. Зубы, пальцы, кусочки скальпа, глаза, прочие… части. Полли охотно использовали их для взаимных расчетов, норовя при случае расплатиться и в лавках. Но, насколько я знаю, в Хукахука этот метод не снискал популярности. Мы тут с подозрением относимся к новым, не проверенным временем, видам платежей… Может, мы и не были правы, потому что со временем они стали ходовой валютой. Сколько за них давали, Скар?

– Три шиллинга пять пенсов за одну «акцию Сазерленда», – ухмыльнулся Скар Торвальдсон, демонстрируя превосходные скандинавские зубы, белые, как китовая кость, – однако они оказались недолговечны. Полли не очень-то сведущи в бальзамировании, знаете ли, потому «акции» быстро выходили из обращения в силу естественных причин. Сомневаюсь, чтобы кто-то успел сколотить на них состояние.

– Вот! – Маккензи торжествующе поднял сухой палец. – Вот о чем я говорил, констебль Кроуфорд. Обряди полли хоть в самый изысканный сюртук, в глубине души он навек останется дикарем, не сведущим в европейских делах. И с этим вам тоже придется иметь здесь дело! А теперь давайте отведаем этот прелестный двойной глостер[86] – мне доставили его вчера утром на пароходе из самого Страуда!

Однако констебль Кроуфорд отказался от сыра и самым решительным образом взял под мышку полицейский шлем. Судя по тому, что его лицо само приобрело легкую сырную бледность, едва ли он найдет в себе силы съесть хотя бы крошку до ужина, мстительно подумал Лэйд.

– С удовольствием составил бы вам компанию, мистер Маккензи, и вам, господа. – Кроуфорд оправил на себе новенький мундир, не успевший выгореть под тропическим солнцем. – Мне было очень лестно принять предложение Хейвудского треста и отобедать с вами, но боюсь, мое начальство неправильно поймет, если прознает, что я несу службу в трактирах вместо того, чтобы патрулировать улицы. Джентльмены!..

Констебль Кроуфорд кивнул всем на прощание и удалился, пытаясь двигаться так солидно, словно весил на сорок пять фунтов[87] больше и был по меньшей мере на пять дюймов[88] шире в плечах.

– Выскочка и карьерист, – вынес свой вердикт Доппельгангер, глядя ему в спину, – ставлю гинею, он не продержится и месяца.

Лэйд был с ним внутренне согласен. Чтобы служить в Хукахука, мало иметь огрубевшие, как у матроса, руки и крепкую голову, способную выдержать удар дубинкой в подворотне, надо иметь особенный склад характера. Выдержку, которой констебль Кроуфорд, кажется, начисто лишен. Слишком воспитанный, слишком корректный, слишком сдержанный, слишком… английский. Левиафан поедает таких на завтрак вместе с гренками. Как он поведет себя, если вдруг обнаружит странность, несообразную с законами физики или логики? Даже Салливан, этот матерый ирландский волкодав, от одного взгляда которого