in die Flucht im Rahmen des Programms „Interkosmos“ im Jahr 1978».

Дальше всё обрывалось.

Нужно было описать первые международные полёты, рассказать про этого немца Зигмунда, что вслед за чехом и поляком торил дорогу в космос, но Павлик сообразил, что, кажется, первый полёт был ещё раньше – совместно с американцами. В честь него были сделаны сигареты «Союз – Аполлон», которые курил отец. Сигареты были дорогие, и мать попрекала этим отца.

Итак, немецкий был не сделан, но никого это не интересовало.

Судя по напряжённому тону разговора, срывался и урок музыки.

Павлику это было только в радость.

Наконец дядя вышел из кухни и обнаружил его у двери в комнату.

– Сдаётся мне, что ты что-то слышал, – сказал дядя.

– Ничего. – Павлик почувствовал, что дядя не сердится.

– Ты уже взрослый, и нам нужна твоя помощь, – произнёс дядя, немного смущаясь; отец стоял за его спиной и хмурился. – К нам приехал один иностранец. Знаешь, Павлик, он, наверное, не очень хороший человек…

– Шпион?

– Шпион? Да почему же сразу шпион? Был бы он шпион, это бы упростило дело. Нет, Павлик, он коммерсант. Но несколько своеобразного толка. Он музыкальный фабрикант, очень вредный.

И вот что мы сделаем: мы сейчас поедем на Восьмую линию, а там ты послушаешь… Ты послушаешь музыку и расскажешь, что ты почувствовал. Вот и всё.

– А заниматься сегодня будем?

– Нет, Павлик, заниматься сегодня не будем.

Радость так сильно проступила на лице Павлика, что дядя комически зажмурился.

Они вышли втроём, и Павлик катился впереди, как мяч, зажав в руке потный пятак. Один раз Павлик споткнулся, и пятак, вырвавшись из его руки, покатился по асфальту, звеня и подпрыгивая. Однако мальчик слышал странную музыку в этом движении – это была затухающая последовательность звуков, она легко описывалась простыми числами, так же легко, как он цапнул этот пятак и, вытерев о штаны, побежал вперёд.

Они быстро добрались до Восьмой линии.

– Ты тут головой особо не крути, вдруг тебя за шпиона примут. Вон тебе самому везде шпионы кажутся, – хмуро пошутил папа.

– Завод Козицкого несекретный, – ответил Павлик. – Тут телевизоры делают. Я знаю.

– Тут телевизоры, а за углом на «Нептуне» – не телевизоры.

– Миша, – прервал дядя, – не забивай мальчику голову. Ему это не надо.

Они подошли к проходной, не к общей, а какой-то странной, и дядя переговорил с вахтёром. Папа остался на улице, а Павлика провели внутрь, и дядя всё время крепко держал его за плечо. Они шли какими-то коридорами вдоль цехов, не показываясь никому на глаза. Сладко пахло лаками, тёплым деревом, и даже электричество, казалось, тоже издавало тёплый ламповый запах.

Наконец они пришли в странный зал, уставленный разноцветными новенькими роялями, и тихо встали за портьерой.

– Успели. Вот они, идут, – шепнул дядя.

С другой стороны в зал входили люди, и Павлик сразу понял, что они иностранцы, хотя никто ещё не произнёс ни слова. Заговорили по-английски, Павлик ничего не понимал, а голос переводчика был тих и неслышен.

Наконец один из иностранцев, судя по всему главный, отделился от группы. В руке у него был большой чёрный табурет из тех, на которых крутятся пианисты. Он водрузил его у старинного рояля, что стоял поодаль.

На музыканта он был не похож. «Точно – шпион», – решил Павлик.

И действительно, играть иностранец не умел. Ну или почти не умел. Нет, играл он просто как-то странно.

Меж тем хозяева – директор завода, какие-то люди в мятых пиджаках, секретарша в блестящей кофточке – только отводили глаза: иностранец чудил, он валился вправо и влево на своём табурете, как пьяный в коммунальном коридоре, который сшибает велосипеды и ванночки.

Движение было хаотичным.

Но вдруг Павлик почувствовал, что не всё так просто, – в рассыпавшихся звуках была какая-то логика, сила их нарастала, пространство в зале застывало, делалось жёстким.

Павлику очень хотелось убежать, потому что иностранец крутил головой, не поднимаясь с фортепьянного стульчика, будто искал его глазами.

Но дядя держал его крепко, и было видно, как он напрягся.

– Надо уходить, надо уходить, – зашептал он.

Голос дяди изменился, будто он набрал в рот песка.

Они стали пятиться, и тут Павлик сделал какое-то неловкое движение, что-то треснуло под ногой.

«Мистер Стенвей», – прошелестел стон принимающей стороны. Но иностранец уже прервал игру, а его сопровождающие рванулись вперёд, как спущенные с поводка собаки.

Всё пришло в движение, но музыка странным образом не прерывалась, она ширилась и наполняла весь коридор, как вода в берлинском метро. Павлик смотрел этот фильм о войне, где затопило метро, и ничего страшнее той смерти не мог себе представить.

«Бежим!» – обдал его жаркий песочный шёпот.

Они бежали по коридору, уже ничего не стесняясь, и вдруг вывалились в сгущающуюся темноту улицы, прямо под копыта двух конных милиционеров.

«Не останавливайся! Задержу! Задержу их!» – дунуло у него над ухом, и Павлик побежал. Он всё же остановился и внезапно обнаружил, что один из милиционеров замахнулся на дядю чем-то длинным, но тот не упал, а осыпался.

Ветер понёс тёмный песок по улице, и Павлик ощутил колкие удары песчинок по щекам.

Но рядом уже появился папа, и он тащил его дворами, потом они прыгнули в троллейбус. Опомнился Павлик, только когда они подходили к дому.

– Я говорил ему, что это плохая идея, но кто ж меня будет слушать… – бормотал папа.

– Что за идея? – спросил Павлик строго.

Папа снова забормотал, что долго рассказывать и что он знал, что Павлика нужно как-то подготовить, но, «понимаешь, это не моя тайна». Однако было понятно, что рассказывать придётся.

– Эти милиционеры… – начал Павлик.

– Да никакие они не милиционеры. Просто у них шинели похожие. Впрочем, слушай. Понимаешь, наш дядя… Ну, он не совсем дядя… Вернее, не наш дядя…

– Шпион?

– Дурак, почему опять шпион… Хотя… Ты слышал о Песочном человеке?

– Песочный человек? Ну да, такой рассказ у Гофмана.

Впрочем, Павлик вспомнил сразу же о том, что, кроме страшного Песочного человека из этого рассказа, он видел и другого, который был добрым и которого любили дети.

Зигмунд Йен, немецкий космонавт, приезжал к ним в школу. Вслед за ним приехала и дюжина немецких школьников, а потом Павлик с несколькими одноклассниками в ответ съездили в Берлин.

Там всё было непривычно, а жили они по немецким семьям. Павлику досталась семья странного мальчика, с которым его заставляли переписываться (после поездки переписка стремительно заглохла). Мальчик был заторможен и, несмотря на свой возраст, не отрывался от детских программ телевизора.

Самой любимой у него была передача про Песочного