не пропустили, а выручающей хартии у Крады теперь не было. Послали в став гонца, он вернулся с давешним непонятного чина дядькой.

— Белотур велел в лечебню отвесть, — сказал дядька, а Крада обрадовалась: с одной стороны, воевода не забыл о просьбе, а с другой — не стал пока неволить.

Она прониклась уважением и вообще теплым чувством к Белотуру.

— Дядька, — решилась по дороге спросить Крада. — А сколько монет получает ратай?

Он кинул на нее хмурый взгляд, но ответил:

— Смотря какой. Отрок — десять монет в месяц, гридень — двадцать, а старший — все тридцать будет.

«Попрошу для начала десять», — решила снова обрадованная Крада. — «Я ж здесь, вроде как, новобранец».

Пять монет — за постой с ужином, еще пять на жизнь остается. Можно лишний раз в батюшкин кошель не нырять.

Дядька с поспевающей за ним Крадой обогнули став Белотура, вышли на задний двор, за которым раскинулось большое поле — ристалище. Рядом с ним — еще одно, поменьше. По полю между врытыми столбами тянулись канаты, стояли соломенные и тряпичные ляльки на шестах почти в человеческий рост для тренищ мечников. Сейчас характерного звона не слышалось, а только крики старшего, подгоняющего отряд отроков, бегущих по огромному кругу.

Недалеко от ристалища дорога сворачивала в ворота особняка.

По меркам любой селитьбы ведун Белотура устроился просто шикарно. Жилой терем с высоким крыльцом стоял отдельно, в похожей на ратайские длинной и низкой избе он лечил недужников. К обитателям Городища — тем, кто побогаче и познатнее — выезжал в собственной повозке, запряженной небольшим серым коником. Это успел рассказать Краде дядька, имени которого она до сих пор так и не узнала.

Наверное, он то ли недолюбливал ведуна, то ли опасался, только распрощался еще на входе в особняк. Крада же быстро нашла во дворе словоохотливую быстроглазую девку, что прислуживала в тереме, и выяснила, что главный «сей час науками занимается».

Ратайский ведун — широкоплечий, высокий, с русой бородой — сидел в просторной горнице, окруженный столами с хартиями, свитками и заморскими книгами. Он писал что-то большим гусиным пером, и на мгновение Краде показалось, что она стоит в библии Капи перед Ахаиром, увлеченным записями. Такой же внимательный затылок, невидящий взгляд и пятна на пальцах. А еще запах — особая пыль, спящая в древних свитках, и камедь — смоляной дух вперемешку со слабым кисловатым ароматом ягодного сока.

Крада тихонько кашлянула. Ведун поднял голову, совсем как Ахаир несколько мгновений пытался понять: где он и что происходит, затем спросил:

— И?

— И я пришла, Крада, — растерялась девушка. — Белотур в помощь прислал.

— Крада… — он задумался, хмуря брови.

— Она самая…

А что еще можно было ответить?

— Грамоту знаешь? — сурово спросил ведун.

Крада кивнула:

— Обучена. Хартии и свитки даже могу читать.

Подумав, добавила:

— Если они только на языке Чертолья.

Внезапно с улицы в приоткрытые ставки ворвался крик, встревожив древнюю тишину лекарской библии.

— Лечец Трияр, — кричала та самая девка, что привела Краду в терем. — Там ратая принесли. В кровище весь, вот-вот отойдет…

— Пошли, — он подул на хартию, где только что писал, поднялся и быстрым шагом направился к выходу.

— Будешь в буквах помогать. Я все случаи записываю.

Крада с трудом за ним поспевала.

— Я крови не боюсь, — сочла нужным сообщить она.

Они пересекли двор и оказались в одной из длинных изб. На большой, выскобленный стол (совсем как у батюшки), двое перепуганных рослых ратаев укладывали третьего. Новобранец-отрок рубил дрова, топорище соскользнуло в руках в замахе, полоснуло по бедру, оставив глубокий, исходящий кровью порез.

Крада без всяких указов тут же принесла горячей воды, чистых тряпок, придержала края раны, пока Трияр зашивал ее тонкой иглой с шелковой нитью. Закончив, с одобрением глянул на Краду.

— Чувствую, привычно тебе, руки ловкие.

— Да не так, чтобы уж очень, — призналась Крада. — Сама-то я… Вот батюшка покойный хорошим ведуном был, много ему помогала.

— Ведуном, — хмыкнул дядька. — Это у вас в селитьбах ведуны, а здесь, в Городище — лечцы.

— А какая разница, дядька лечец?

— Что за «дядька»? Зови меня по имени: Трияр я. Никаких дядек. А разница в том, что ведуны ваши, кроме лечения, еще и волшбой занимаются, а лечцы только на науке основываются.

Крада быстро заморгала, оглянувшись на строй блестящих баночек, выстроенных на полках вдоль стены. Точь-в-точь, как батюшкины травяные настойки, только сами баночки у лекаря покрасивее будут. Но решила не спорить. Пока.

Здесь вообще все было привычно и напоминало те времена, когда батюшка еще не ушел из яви. Запах крови, мешающийся с едким ароматом целебных настоек и мазей, звяканье начищенных инструментов, бульканье непрестанно греющейся на печи воды.

И работа — привычная. Если Крада, что и забыла в голове, то руки все помнили.

Дни побежали. У входа в став уже не спрашивали Краду, кто она и зачем идет. Дежурные ратаи улыбались девушке, кто-то даже пробовал любезничать. Она была со всеми приветлива, но никого не выделяла. У Трияра ее всегда ждала куча работы, как с недужниками, так — к ее неудовольствию — с записями, что, впрочем, тоже стало весьма поучительным. Если бы Крада хотела стать лекаркой, то непременно возблагодарила бы богов за возможность постигать науку. Но она не хотела.

Однажды ее поймал во дворе Белотур, сунул в ладошку целых пятнадцать монет, покачал головой:

— Трияр очень хвалит тебя. Но почему в став не заходишь?

— Не хочу тревожить напрасно, — честно ответила Крада.

Ну, только немножко недоговорила, что боится: воевода запрет-таки ее в тереме. А это совсем было некстати сейчас, когда Крада вдруг заметила, что Ярка принялась куда-то надолго отлучаться и приходить за полночь. Она все собиралась поговорить с ней, но Ярка, еще совсем недавно такая открытая, вдруг взяла моду на вопрос прямо не отвечать, а отводить глаза и отмалчиваться, делая вид, что не слышит.

С одной стороны, Крада чувствовала себя немного виноватой, так как совсем забросила новую подругу, одинокую в Городище, а с другой… У Крады было целых два резона: Ярка не маленькая, и как-то прожила целую жизнь до встречи с ней. А второй: она же не просто так гуляет, вот они, монетки, в ладошке. Целых пятнадцать.

Только если Ярку оставить совсем одну сейчас, напрочь от рук отобьется.