не знают, и обвиняют друг друга черт-те в чем. Мне остается только зарыться в подушку, вспоминая песенку Цоя про тех, кто в пятнадцать лет сбежит из дома.

А Люда так и не позвонила.

5

Конец моего мира, как и подлинный скандал, случился с утра. Когда обрывки информации, слухи и сплетни достигли наконец критических значений и чья-то невидимая, но твердая рука расставила все точки над i. Учитывая всё, что я уже успел сообщить в своих записках о вампирах, да и мой тогдашний возраст подросткового максимализма, гибель миров обязана была предстать максимально красочно, фэнтезийно и драматично, прозвучать высокой трагедией. Но случилось не так. Древнее зло не прорвалось вслед за нами с другой стороны перекрестка, инфернальные монстры не восстали из глубин, со дна морей Смерти, роковой укус и зов вампирской крови не разлучил навек юных влюбленных, и даже никакая хищная пневма не вселилась в моих одноклассников, превращая рапунцелей в красивенькие и безмозглые сосуды для жуткой и неведомой формы жизни. Нет, всё вышло гораздо проще и банальнее, хватило нескольких слов. И всё, что случилось дальше, в принципе, значения не имеет.

Самое интересное, что я был единственным человеком, оказавшимся в эпицентре скандала, который ни о чем не догадывался. Дождался, пока родители уйдут на работу, и вслед за ними выскользнул из дома. Такой изумительной красоты осени, как в то утро, мне не привелось больше увидеть. С тех пор я не люблю осень. Увядающий в золоте мир, восхищающий многих, во мне отдается лишь тоскливой тревогой. Даже когда мне удалось всё полностью забыть, вытеснить, загнать эту историю предельно глубоко, как невозможную, – эта нелюбовь оказалась моей единственной связью с прошлым. Забыть, что в пылающих факелах деревьев в октябре сгорели не только мой возраст бессмертия и не только наши открытые и наивные сердца.

Я бежал в школу, окрыленный скорой встречей с Людой, и никакие темные предчувствия не терзали меня. Я ей, конечно, выскажу за почти трехдневное молчание, какие бы важные расчеты и перепроверки она там ни проводила, а если и ее опять зацепила болезнь перекрестка, отправлюсь навещать. Я даже сделал крюк, заскочив по дороге к ним домой, но мне никто не открыл.

«Почему Антон сказал, что больше не придет? И что мне удалось сбежать от них? – подумал я, чувствуя, что, скорее всего, полностью выздоровел, возвращались бодрость и радостный настрой. – Даже если приснилось, то это был хороший сон».

Еще подумал, что если сейчас увижу в школьном дворе Люду, то очень трудно будет сдержаться и не побежать к ней навстречу – подростки, они такие мелодраматичные. Как в кино, «тили-тили-тесто»…

В школьном дворе остались только первоклашки, разбираемые взрослыми, перемена только закончилась, я немного опоздал к началу третьего урока. Вошел в пустынный холл, сразу направился к расписанию занятий. У Люды стояла литература, Лидия Ермиловна – не вариант, не отпустит, даже если придумать что-нибудь срочное. У меня был английский. Я скинул куртку и двинулся по лестнице на второй этаж в свой класс. Комета, разрушающая миры, только что вошла в плотные слои атмосферы и на всех парах неслась к Земле.

* * *

Я постучал в дверь класса, вежливо извинился за опоздание и спросил:

– Можно?

А-Гэ захлопала глазами и даже прервала урок. В классе повисла гробовая тишина. Я успел заметить, что Кудря теперь сидит на моем месте, рядом с Филей. Наша классная руководительница уставилась на меня как на привидение.

– Ты же болеешь, – растерянно пролепетала она. – До конца недели…

– Вот, выздоровел, – ухмыльнулся я. – Спешу тянуться к знаниям.

– Да, проходи, конечно. – А-Гэ смотрела на меня как-то странно, испуганно, что ли, или с сочувствием. – Садись.

– Я не заразный, – заверил я ее.

Прикрыл за собой дверь. Обернулся – все смотрят на меня. Как на белую ворону. И тут же отворачиваются. Как будто мое появление в классе – это что-то неожиданное, из ряда вон выходящее, и непонятно, как к этому надо относиться. Я хмыкнул:

– Кстати, для всех собравшихся: я не болел проказой, сифилисом тоже не болел, можно не шарахаться. – Изобразил насмешливое негодование и двинулся на свободное место.

Кто-то хихикнул; какое-то перешептывание, потом снова повисло молчание. Взгляды меня провожали тоже странные, опять тайком, украдкой, словно исподтишка, как будто я неожиданно стал инвалидом, и все пытаются не подать виду, что знают об этом. Ну и ну, что у них тут произошло, у моих любимых одноклассников?

– Не заразный! – повторил я громко, проходя сквозь ряды парт. – Можно снять противогазы.

Кто-то снова хихикнул. Одна из рапунцелей игриво застонала. А-Гэ строго зыркнула на нее.

– Зуб, – со вздохом пожаловалась та.

Единственным человеком, который кивнул мне с искренним теплом, была Рита Старостина. Филя, напротив, изо всех сил пыжился, чтобы на меня не смотреть, словно в чем-то передо мной провинился. Кудря вдруг обернулась с издевательской насмешкой.

– Что, солнышко, правда выздоровел?

Я решил не расшифровывать этот дурдом и не отвечать ей тем же, лишь весело подмигнул. Это ее не обезоружило, губы Кудри разомкнулись еще шире.

– Наивный ты мой. – И она пристально посмотрела на Филю.

Тот еще больше напрягся, а потом, не оборачиваясь, как крайне неумелый актер, издал какой-то кудахтающий звук. Или стонущий. На мгновение меня посетила дикая мысль: а не превратились ли они все в вампиров, как в дурацком ужастике про школу категории «В», не обратили ли их Антон с Кудрей в большую семью Совершенных? Стоило труда не заржать, как, впрочем, и сдержать раздражение.

– Что, Филь, животик заболел? – поинтересовался я. – Щи-то попроще сделай.

Опять чей-то смешок. Филя попытался злобно засопеть, но Кудря удовлетворенно хмыкнула и нежно погладила его по руке, успокаивая. Вертела она им, конечно, как хотела, а вроде еще совсем недавно мы с Филей чуть ли не стали невольными товарищами по несчастью. Только непонятно, с чего это некоторые пялятся – кто с сочувствием, кто с каким-то нескрываемым интересом, даже жадным любопытством. Кудря снова обернулась – они с Филей сидели наискосок в двух партах передо мной – и щелкнула языком, как бы подначивая меня.

– Всегда был остроумным!

И очень нежно мне улыбнулась. Только в холодных глазах застыло какое-то мстительное торжество, словно она наконец дождалась своего звездного часа. Рапунцели тоже смотрели на меня – их улыбающиеся физиономии красоток прямо-таки сочились злорадством. Ощущение дурдома усилилось.

– Ну что ж, продолжим урок, – подала голос А-Гэ и, перейдя на английский, потребовала: – И пожалуйста, дисциплина в классе.

Я разложил на парте свои вещи и уставился на учительницу, изображая жгучий интерес. Она,