– Пару дней – и будешь как огурец, – подбодрила Люда.

– А-а-а, тогда ла-а-адно, – тупо, как увалень, пробормотал я. Это удивительно, учитывая недавний – вот только что! – накал нашей беседы, там признание в чувствах, но следующий вал озноба навалился на меня приступом зевоты. Что я и выдал, зевнул прямо в трубку, не успев опомниться. – Ой, прости…

Она рассмеялась.

– Поспи, мой романтический рыцарь. Это сейчас тебе нужно больше всего. Дамы сердца изводят своим любовным сюсюканьем.

– Да я…

– Шучу. Платочек не нужен. Скоро вся фигня закончится.

– Это было физиологическое зевание, – ухмыльнулся я.

– Вот и поспи. Сон лечит. Ты в безопасности. Ты такой сильный – день, максимум два, и всё пройдет.

– Позвонишь завтра?

– А ты думал так легко от меня отделаться?

– Я тебя тоже люблю больше… – начал я сквозь подступающую дремоту.

– Я знаю, – сказала она и повесила трубку.

Я даже на миг проснулся. Посмотрел на радиотелефон в своей руке, на решетку глубоких отверстий, откуда только что звучал ее голос. Тени… И приступы жара. Но, собственно, Люда всегда не любила прощаться и разводить все эти нюни.

Я начал засыпать. И успел подумать, что кое-что еще всё же произошло впервые. Какая-то странная интонация в ее голосе, когда она говорила, что всё «будет прекрасно». Наверное, виной тому жар, но, когда я уже проваливался в сон, меня посетила совсем безумная мысль: мне, конечно, никогда не суждено стать матерью, да и отцом я, скорее всего, стану не очень скоро. Но… блин, вот провалиться, рухнуть мне сквозь землю, но я услышал какую-то странную и незнакомую мне прежде эмоцию заботы. Вот именно с такой светлой и печальной интонацией мать, должно быть, успокаивает своего ребенка, когда на землю неотвратимо несется комета. Уже ничего не исправить и катастрофу не предотвратить. И все, что мы можем, – это подарить еще немного своей любви. Похоже, жар вперемешку с ознобом доконал меня, окончательно спалив и без того не выдающиеся мозги.

– Блин, фигня какая-то, – пожаловался я стенке, по которой опять ползали змеи с большими глазами. – Какой херней забита моя голова.

Мне приснился рыцарь, который кидал камни в даму своего сердца. Всё действо происходило в замкнутой комнате, по стенам которой ползали эти мои огромные змеи, только глаза их больше не были ласковыми и не были улыбающимися. А все присутствующие – тут явно были какие-то зрители, хотя все вместе больше напоминало горячечную версию анимационной сценки из «Алисы в Стране чудес» – знали, что за пределами этой комнаты в катастрофическом небе летит комета. Что финал будет поставлен очень скоро, потому что столкновение неизбежно, и это последние минуты доброго и смешного, с мультяшными злодеями, мира, который казался прежде бессмертным.

4

Люда не позвонила на следующий день. Зато меня опять навестил доктор – теперь, как тогда говорили, по блату, из маминых знакомств. Вроде медицинское «светило», и, конечно, он ничего не знал о том, что в моих венах сейчас болезнь перекрестка, и не обнаружил каких-либо серьезных проблем. Потом они долго шушукались в гостиной, плотно затворив за собой двери, только мне было всё равно. Я лежал с открытыми глазами и смотрел в потолок, даже не особо прислушиваясь. Перекресток порадовал меня ночными галлюцинациями. Толком не знаю, навещал ли меня снова Антон, припав к окну, принюхиваясь и брезгливо морщась, издавая недовольное шипение, – кровь-то моя ему явно не нравилась. Если, конечно, Антон не был из той же оперы, что и большеглазые змеи. Кстати, в отличие от Кудри и рапунцелей, с которыми в итоге всё потом будет нормально, бедного Антона так и не нашли.

Из шушуканья, теперь наполнившего наш дом, я уяснил, что мой шприц отдали-таки на экспертизу. Блат на то и блат, и всё было сделано быстро.

– Пришли результаты, – шепчет мама.

– И-и? – хрипло вторит отец.

– Дурдом какой-то. – Кажется, мама расстроена. – Это обычная кровь. Даже не человечья. Какого-то животного. Скорее всего, свиньи или, возможно, птичья.

– Возможно?

– Там эритроциты овальной формы, как у птиц, но нет ядер, как у млекопитающих. Я не специалист, понятия не имею, о чем речь. Но вроде не наркотик. – Потрясающая особенность моей мамы выказывать компетентность там, где она некомпетентна совершенно, а потом заявлять, что не специалист.

– Ну вот, видишь, значит, всё хорошо, – говорит отец.

– Хм, кто знает… А еще какая-то неопознаваемая компонента крови, задерживающая сворачивание. В лаборатории прямо заинтересовались… Неопознаваемая, понимаешь? Поэтому и говорю – дурдом. Что бы это могло значить?

– Может, он создает своего гомункула? – Отец переходит на нормальный язык; кажется, весь этот цирк его начинает забавлять.

– Чего-чего?

– Делает нового Франкенштейна…

– Очень смешно! – Мама прямо шипит, почти как бедолага Антон. – А не хочешь узнать, что у них там в школе скандал?! Меня вызывают, я ж в родительском комитете, – говорит еще тише, еле различимо. – Здесь тебе не удастся отвертеться и отшутиться…

«Ага, – думаю я и хихикаю. – Похоже, теперь рапунцели водят свои хороводы в той же сногсшибательной манере, что и Кудря. А у меня нашли странную кровь. Секта! Производим биологическую наркоту для подростков».

Выхожу из комнаты. Они тут же перестают разговаривать. Мама смотрит на меня с тревогой и сочувствием, отец выглядит обескураженным.

– Мам, твой сын почти здоров, – успокаиваю я. – Пап, Франкенштейн – это имя доктора, а не монстра.

У отца краснеют его интеллектуальные уши. «Кстати, единственный человек, который может помочь рапунцелям, – думаю я, – это Люда Штейнберг. Девочка-изгой, которой они еще недавно перекидывались, словно мячиком».

– Кровь, правда, свиная. Через нее был пропущен разряд тока. Я провожу опыты. Как проходят химические реакции в биологически активной среде. Могли бы у меня спросить, а не вся эта фигня. Но голема так не создать. Увы! Хотя всё возможно.

– Мальчик… – Мама делает шаг ко мне, отец берет ее за руку.

– Да ладно, мам, забей, – говорю. – Никаких обид! Я б на вашем месте тоже напрягся. Но это не точно. Как говорится – глаз видит то, на что способен человек.

И, не оставив им шанса возразить, иду на кухню.

– Там ужин на плите! – кричит вдогонку мама. – Всё твое любимое…

– Спасибо, мам, – благодарю и ядовито добавляю я, только мне почему-то не стыдно: – За заботу.

Однако вид, а тем более запах пищи не вызывают во мне никакого энтузиазма. Перекресток всё еще хозяйничает в моих венах. Возвращаюсь в свою комнату, набираю номер Люды поделиться новостью об экспертизе и узнать, что там за скандал. Но она не взяла трубку. Остаток вечера пытаюсь читать Людиного Германа Гессе,