если ей придется напрячься, чтобы взять верхнюю до, ее выступление будет как обычно прекрасным, а может, даже лучшим в карьере. Страсть, которую она обрела с Ари, сделала ее превосходной Нормой.

Влюбившись в Поллиона, Норма нарушила священный обет служить своему народу и богине Луне. Теперь Мария до конца прочувствовала, что значит положить призвание на алтарь любви, – ведь ради Онассиса она оставила музыку. Как и Норма, она подчинилась зову сердца; как и Норма, она знала, чем ради этого пожертвовала. Раньше она и помыслить не могла, что у нее может быть и то и другое, но сейчас, репетируя, она задалась вопросом, так ли это на самом деле. Возможно, ее репертуару не помешает чуть больше страсти – безумная любовь обогащала ее как актрису. Действительно ли нужно было выбирать между искусством и жизнью? С Титой такой дилеммы не возникало: ее голос был основой их союза.

Но с Аристо все было по-другому. Часть ее хотела лишь одного – быть его женщиной. Но другая часть мечтала снова стать примадонной и делиться своим великим даром с обожающей публикой. Если бы ребенок выжил, она бы с радостью посвятила себя малышу. Но раз судьба распорядилась иначе…

Мария распевалась перед выступлением: сначала арпеджио, затем гаммы – она пропевала все гласные звуки, разогревая мышцы лица и горла. Каждая репетиция, каждое выступление всегда начинались именно так. Да, в первые дни в Венеции она могла пропустить несколько упражнений без ущерба для голоса, но теперь она строго следила за тем, чтобы проработать каждую часть своего вокального диапазона. Она взяла верхнюю си-бемоль, почти не заметив, как пронеслась по гамме. Ей пришло в голову, что пение во многом похоже на секс: если ты расслаблена и наслаждаешься, все происходит легко, а если волнуешься и переживаешь, каждый мускул работает против тебя.

Мария ненадолго прервалась, налила стакан воды и подошла к окну, чтобы посмотреть, не появилась ли в заливе «Кристина». Заметив в бухте знакомые очертания, она с наслаждением подумала о долгой ванне, которую наконец примет вечером в своей каюте, и взяла бинокль, принадлежавший директору музея, чтобы лучше все рассмотреть.

По настоянию Онассиса она начала носить контактные линзы и теперь прекрасно ориентировалась на яхте. Мария вздохнула с облегчением, разглядев сине-белый флаг Греции и спасательную шлюпку, в которой они с Ари познали друг друга. Она собиралась опустить бинокль, как вдруг заметила что-то белое на верхней палубе – и присмотрелась повнимательнее: это была женщина в длинном вечернем платье. Она подкрутила бинокль, чтобы увеличить изображение. Фигура была слишком далеко, чтобы можно было разглядеть лицо, но, судя по позе, женщина курила.

Эта картина что-то всколыхнула в памяти Марии, но тут распорядитель сцены подал ей сигнал, что до начала осталось всего тридцать минут (в Эпидавре не было занавеса), и она забыла обо всем, кроме предстоящего выступления.

Мария решила оставить контактные линзы в импровизированной гримерной – подумала, что отчетливые лица зрителей могут сбить ее с толку. Она никогда не пела в линзах, и сейчас на карту было поставлено слишком многое, чтобы экспериментировать.

Раздался стук в дверь, и вошел распорядитель с огромным букетом красных роз. Вынимая карточку, Мария думала, что они, должно быть, от Ари, но надпись была на итальянском, а не на греческом:

Per la Divina, con amore, Franco[31].

Она обрадовалась, что Франко приехал ее послушать, но все равно была слегка разочарована.

Бруна забрала цветы и сжала руку Марии.

– Я так счастлива, что снова услышу ваше пение, мадам, – сказала она со слезами на глазах.

* * *

Мария пробиралась по коридорам музея мимо обезглавленных фигур богинь к подножию амфитеатра. Она на мгновение остановилась и прислушалась к гулу публики. Трехтысячелетний зрительный зал славился идеальной акустикой, здесь все всё прекрасно слышали. Мария уловила шепот предвкушения, твердые и мягкие слоги ее имени, рикошетом разносившиеся по амфитеатру: «Каллас, Каллас», и свистящее шипение: «Онассис, Онассис». Но здесь, в Греции, в этих звуках не было неодобрения. Здесь Мария была не любовницей Онассиса, а его верной спутницей; на своей родине два золотых грека были божествами, вознесшимися над земной моралью. Ее отец тоже пришел – не его ли смех ей послышался? Когда они были в Афинах, она познакомила его с Онассисом, и двое мужчин сразу же нашли общий язык. Они сидели в кафе на площади Синтагматос, пили бренди, курили сигары и отпускали шутки по поводу прохожих. Менегини никогда не одобрял отца Марии, возможно, опасаясь, что у него могут быть финансовые притязания к дочери. Ари же обращался с Джорджем как с равным. Они оба смеялись непристойным шуткам. И Джордж, конечно, не упрекал его за то, что Мария живет с ним во грехе. На самом деле он постоянно хвастался отношениями дочери с Онассисом.

Это выступление почтили своим присутствием премьер-министр Греции Караманлис с супругой. Из оперного мира были Гирингелли, который справился со своей жгучей обидой на Каллас, и Эльвира де Идальго. Единственной ложкой дегтя в бочке меда стала Эльза. Грейс позвонила и сказала, что госпожа Максвелл пригрозила утопиться в заливе, если ее не пригласят.

Генеральная репетиция проходила в присутствии местных жителей, которых привезли на автобусах из окрестных деревень. Большинство из них никогда раньше не ходили в оперу, но они были бесконечно счастливы воочию увидеть свою национальную героиню и послушать ее пение, пусть даже на иностранном языке.

Расположить к себе сегодняшнюю публику было куда сложнее. Она выйдет на сцену перед людьми, которые будут сравнивать эту «Норму» с ее предыдущими выступлениями и придирчиво вслушиваться в каждую ноту.

Заиграла увертюра. Стоя за кулисами и сжимая руку Бруны, Мария, как обычно, прочитала молитву. Когда хор возвестил о ее появлении, она трижды перекрестилась, шагнула на сцену и тут же отдалась волшебству этого вечера: воздух был абсолютно тих, ясное небо усыпано звездами, а когда она спела первые ноты Casta diva, вознося молитву богине Луне, на горизонте, словно по мановению волшебной палочки, показался идеальный серп месяца. Она забыла о технических трудностях партитуры и растворилась в моменте. Сегодня вечером она пела для Греции и для блестящей публики, но на самом деле она пела для Ари. Она хотела, чтобы он подпал под чары ее музыки и она унесла его за собой. Мария никогда не пела лучше – она идеально брала все ноты, наполняя их сокровенным смыслом.

После того как они вместе с неверным возлюбленным взошли на погребальный костер и оркестр сыграл заключительные