голову и притянула к себе, прижимая к тому месту, где рос ребенок. Он поднял ее ночную рубашку и стал целовать живот.

– Прости, малыш. Ты заслуживаешь лучшего отца. Зато твоя мать – настоящая тигрица.

Он начал целовать ее бедра, и горькая обида Марии отступила. Он знал, как заставить ее забыть обо всем на свете. Вначале она думала, что любила Менегини: ей нравилось лежать рядом с ним, ощущать тепло его тела и руку, которая всегда была готова сжать ее ладонь. Но это была теплота, а не любовь. То, что она чувствовала к Онассису, раньше появлялось, только когда она пела. Теперь она понимала, почему Джильда охотно заняла место своего возлюбленного герцога и подставила грудь под кинжал Спарафучиле в «Риголетто». Она тоже отдала бы жизнь за Онассиса. Единственное, чем она не смогла бы пожертвовать, был ребенок.

Позже, когда она лежала в его объятиях, он попросил ее что-нибудь спеть, и она начала напевать греческую народную песню, которую слышала от отца в Вашингтон-Хайтс. Она пыталась петь пианиссимо, но вскоре перешла на форте, и в каюте задребезжали иллюминаторы.

Аристо расхохотался:

– О Мария, в тебе кроется невероятная мощь! Ты вряд ли сможешь петь колыбельные.

– Ради ребенка я сделаю все что угодно, но это будет непросто. Мне нужно пошуметь, чтобы почувствовать себя сильной.

– Тебе необязательно для этого петь, agapi mou, – ответил от мягким бархатным голосом, словно убаюкивая ребенка.

* * *

Расставаться было тяжело, но Онассису предстояло уладить дела с Тиной, которая подала на развод. А ей – петь «Медею» в американском Далласе. Сев в самолет, она обнаружила на соседнем кресле огромный букет красных роз. На карточке по-гречески было написано:

Моей Марии от ее Ари.

Выступление в Далласе было триумфальным. Она знала, что никогда не играла лучше, даже несмотря на посредственные декорации и безвкусные костюмы. Ее голос ни разу не дрогнул, и, даже если бы это случилось, никто бы ничего не заметил. Зрители как завороженные следили за трагедией Медеи: сможет ли она убить детей, чтобы отомстить их отцу, ради которого предала родину?

Два последних выступления пришлось отменить из-за суда с Титой. Конечно, он попытался забрать все, но судья отклонил его претензии на ее гонорары, отдал ей квартиру в Милане и все ее драгоценности.

Победа над Менегини еще больше укрепила ее решимость угодить Онассису. Она села в парикмахерское кресло и попросила стилиста Фредо сделать ей короткую стрижку.

Тот был в полном смятении.

– Но у мадам такие красивые волосы.

– Они меня старят. Короткая стрижка сделает меня моложе и свежее.

Парикмахер горько вздохнул:

– Может быть, кого-то другого – да, но вы, мадам – божественная Каллас. Вам не нужно выглядеть моложе или свежее; вы – единственная и неповторимая.

Мария подняла руку.

– Я уже решилась, Фредо. Поверьте, у меня на это есть веская причина.

Фредо, всю жизнь выслушивавший влюбленных женщин, мгновенно все понял.

– В таком случае, мадам Каллас, я исполню вашу просьбу. Но никакая стрижка не сделает вас красивее, чем вы есть.

Мария послала ему в зеркало воздушный поцелуй.

Когда Фредо взял ножницы, Мария зажмурилась. Она суеверно сравнила себя с Самсоном. Неужели она отдавала нечто большее, чем просто волосы? Она открыла глаза только тогда, когда Фредо выключил фен.

– Allora![29] – сказал он.

Мария посмотрела на женщину, отражавшуюся в зеркале, и испытала шок. Ее волосы, подстриженные в пышный боб, едва доходили до плеч. Она с ужасом поняла, что, если не считать цвета, именно такую прическу предпочитала Тина Онассис.

Мария нервно вдохнула, и Фредо коснулся ее плеча.

– Вы узнаете себя?

– Не совсем, но думаю, что это выглядит шикарно.

Так оно и было. Только рост и манера держаться напоминали, что она – Каллас. Коротко стриженная Мария перестала быть оперной дивой, она превратилась в модницу. Именно такие женщины появлялись под руку с Аристотелем Онассисом.

Когда она переступила порог квартиры, встречавшая ее Бруна разрыдалась.

– О мадам, что вы наделали?

Глава пятнадцатая

День скорби

Милан, март 1960 года

Мария открыла глаза – ее окружала умиротворяющая белизна. Потом она услышала голос Бруны и увидела на ее круглом лице невыразимую печаль.

– О мадам…

Мария почувствовала, как что-то мокрое упало ей на щеку. Бруна расплакалась при ней лишь однажды – когда она подстриглась. Что произошло?

Вдруг она вспомнила причину слез своей горничной, и ее захлестнула волна отчаяния.

* * *

Она уже несколько недель не выходила из квартиры. К Рождеству скрывать беременность стало невозможно: спрятать округлившийся живот можно было, лишь закутавшись в норковую шубу. Она заперлась в квартире с Бруной и каждый вечер ждала звонка Аристо, который отправился с Черчиллями в круиз по Карибскому морю.

Мария ненавидела разлуку с ним, но испытывала облегчение оттого, что он не видел, как меняется ее тело. Ей нравилась налившаяся грудь, но смотреть на отекшие лодыжки было совершенно невыносимо. Она располнела и казалась себе похожей на ту девушку из Вероны, весившую сто килограммов. Шли недели, ей требовалось все меньше и меньше воды, чтобы наполнить ванну. Неуклюже передвигаясь по квартире, Мария недоумевала, как она могла играть на сцене в таком весе. Только музыка спасала ее от сумрака зимы. Рядом с Аристо ей было трудно заниматься вокалом, но теперь, когда он уехал, она вернулась к прежнему распорядку и часами просиживала за пианино. Она и забыла, с каким удовольствием можно петь только для себя. Как приятно пробегаться по репертуару, не испытывая липкого страха, с которым она жила каждый день с того ужасного вечера в Риме. В те недели ее единственными слушателями были она сама и, конечно же, малыш, который бодро толкался, пока она пела.

Бруна всем рассказывала, что Мария подхватила инфекцию дыхательных путей и что врач прописал ей постельный режим. Это не помешало ее друзьям – а однажды и Менегини – заходить в гости. Но Бруна охраняла ее как цербер и никого не впускала. Когда Мария услышала голос Менегини за дверью, у нее возникло искушение выйти и показать ему «подарок» Аристо. Но минутное удовлетворение не стоило скандала и, конечно, возможности того, что Тита заявит права на ребенка. Закончив заниматься, она прослушивала свои записи и отвечала на письма. После того как роман с Онассисом стал достоянием таблоидов, она получила письмо от Эльвиры. Ее наставница знала, что Мария оставит мужа только ради большой любви:

Я рада, что ты обрела это чувство, дорогая Мария. Сцена