продуманно-красивый. Но в самом ректорском доме все было с ног на голову. Нил повернулся к Дэниелу, который сидел на «диване слез» с неловким видом, словно сам пришел к священнику облегчить душу.

– Эджи сознался, – сказал Нил. – Он час назад пришел к нам в участок.

– Ох, нет, нет… Быть того не может.

Нил помолчал и вздохнул.

– Дэн, он сознался. Все налицо: и мотив, и возможность, и все остальное.

– Вот только это был не он.

– Алекс начал ходить к Нейтану. Нейтан уступил его ухаживаниям: возможно, боялся за свою работу, не хотел лишиться заработка, возможно, он тоже гей, а может, просто от скуки. Энтони их застукал, стал им угрожать, возможно, шантажировал. Эджи об этом узнал. У Эджи к тому же криминальное прошлое.

Дэниел пожал плечами.

– Нейтан рассказал Эджи про Энтони и про Алекса. Эджи почувствовал, что и его внук, и он сам – его репутация, лицо, честь семьи – все под угрозой. После Дня открытых дверей он увидел, что Энтони направляется в церковь…

– А как же Норман Стейвли?

– Эджи видел, как советник Стейвли вошел в церковь, а потом оттуда вышел. Это его еще сильнее встревожило. Возможно, Норман тоже знает про Нейтана? И тогда он решился. Он вошел в церковь, стал ругаться с Энтони. Угрожать ему. Не помогло. Выяснил то, что его интересовало. Энтони ничего не сказал Норману Стейвли – наверное, поэтому тот все еще жив. Что же до самого Энтони… Эджи нашел секатор, убил Энтони – профессионально, как мы и предполагали с самого начала, – и ушел.

– А что насчет Неда?

– Нед видел Алекса и Нейтана в купальне. Нейтан сказал об этом Эджи, ну и Эджи решил эту проблему. Он принес в участок фотоаппарат Неда…

– «Кэнон АЕ-1»?

– Да, «Кэнон АЕ-1». Пленки в нем нет, но фотоаппарат точно принадлежал Неду. На нем его имя. Написано на куске клейкой ленты.

– А что говорит Нейтан?

– Он молчит.

Дэниел взял со стола желтый механический карандаш – не потому, что собирался что-то написать, просто чувствовал потребность чем-то занять руки. Он заметил про себя, что это любимый карандаш Нила – «Пентел эс-пи» с толстым грифелем.

– Хватит, Дэн. Нам пора побеседовать по форме. Поедем со мной в участок.

Дэниел вздохнул:

– Да, конечно. Сейчас только скажу маме.

В кухне Одри обваливала в муке окровавленные почки. Ей нравилось это занятие: почки в муке напоминали ей чернослив, покрытый пушком.

Увидев сына, она приподняла бровь:

– Только не говори мне, что ты подозреваемый.

– Не совсем.

– И что же это означает?

– Скорее я помогаю следствию.

Одри вытерла руки о фартук.

– Тео сходил к Деннису за почками. Я сбегала в паб за бутылкой хереса. Чтобы приготовить, между прочим, твое любимое блюдо. А ну-ка дай я с ним поговорю.

– Лучше не надо, правда.

Но она уже стояла у двери. Космо и Хильда, как секунданты, следовали за ней.

– Детектив-сержант, я не понимаю, зачем вам понадобилось портить нам ужин. В конце концов, вы не маунти [160], а мой сын – не один из ваших подручных.

Нил ответил:

– Я должен допросить его по делу об убийстве, миссис Клемент.

Собаки посмотрели сначала на него, потом на Дэниела.

– Ну что, поехали? – сказал Дэниел. Таксы завиляли хвостами: всякий раз, когда кто-нибудь уходил, они надеялись, что их возьмут с собой.

Но увы. Дэниел закрыл дверь у них перед носом и успел заметить, что у матери на лице то же выражение, что у них на мордочках: смесь досады и тревоги.

– Я поведу машину, – сказал Нил.

Дэниел хотел было сесть на заднее сиденье.

– Ну что за глупости, Дэниел, – сказал Нил. Оба сели спереди и тут же ощутили неловкость оттого, что оказались так близко друг к другу на фоне возникшего в их отношениях froideur[161].

И тут на подъездной дорожке появился Тео.

– Привет, – сказал он и знаками попросил Дэниела опустить стекло. – Я не опоздал на ужин?

– Нет, но я ужинать не буду. Я еду в участок давать показания.

– А зачем так срочно? – спросил Тео. Он него пахло пивом и сигаретами.

Нил перегнулся через сиденье и сказал:

– В деле возникли новые обстоятельства.

– Вы про Нормана Стейвли? В пабе все о нем говорят. Так это он убийца?

– Нет, это не Норман, – сказал Дэниел. – Это другой человек.

– Надеюсь, не ты?

– Нет, конечно, не я.

– Тогда кто же?

Нил сказал:

– Простите, сэр, нам нужно спешить.

Но Тео не двинулся с места. Потом он спросил:

– Ну не Эджи ведь?

Дэниел и Нил ничего на это не ответили.

Тео рассмеялся:

– Что за чушь! Это точно не Эджи.

Тут настал черед Нила удивляться.

– Вы руки его видели? – спросил Тео.

Раздался телефонный звонок. Дэниел, к тому моменту уже съевший и спокойно переваривавший почки в ароматном хересе, взял трубку.

– Ты был прав. Это не он.

– Точно?

– Вне всяких сомнений. Он едва способен разжать пальцы – о том, чтобы он мог заколоть человека секатором, и речи быть не может. Но почему ты мне сразу не сказал?

Но Дэниел не мог выдать Нилу то, что Эджи поведал ему, признаваясь в своих грехах; не мог рассказать о том, что свою страшную работу тот бросил не из-за угрызений совести, а из-за артрита.

34

Дорогие мои, я так рад быть с вами сегодня, когда мы прощаемся с Недом, стоять среди вас в это темное время как ваш пастырь и вновь и вновь свидетельствовать о том, что мы живем в Свете Христовом, Свете, который тьма мира сего не может поглотить.

Неделя прошла с того знаменательного дня, когда наследник Чемптон-хауса, епископ Стоу и детектив из Браунстонбери один за другим посетили ректорский дом. Именно таким этот день остался в памяти Одри – а вовсе не как день, когда сержант уголовной полиции чуть не увез ее сына в участок, чтобы допросить в рамках следствия по делу об убийстве. Тот дурной час был позади, а в это утро все смотрели на алтарную часть церкви, где был в честь визита высокого иерарха установлен епископский трон (на самом деле некогда бывший креслом городского клерка [162] Браунстонбери).

Гарет, епископский капеллан, облаченный в сутану, стихарь и фиолетовую столу, с неловким видом стоял возле епископа, держа и по мере надобности подавая ему различные предметы: митру, посох, текст богослужения. Вообще-то епископ был гораздо менее привередлив насчет облачения, нежели его капеллан, но в этот раз Гарет буквально заставил его надеть каппу, которую Дэниел надевал на венчания, и такого же цвета митру, оставшуюся в