ещё не озвученный вопрос, отвечала, что никто не звонил. Почтовый ящик Солнечного 27 бдительно проверялся на наличие корреспонденции с утра, днём по возвращении с уроков и вечером. Девушка отчаянно надеялась и всё ждала знака от отличника: завалящегося письмеца или скромной открытки. Но нет, тишина и пустота.

– Привет, Люба! – раздалось сбоку в полумраке коридора возле школьной столовой.

Поспелова прекратила утолять жажду из питьевого крана и приготовилась игнорировать нового неудачливого ухажёра.

– Савва? – удивилась она прыщавому отличнику из 11 «Д», ведь пути их после крестового похода на консервный больше не пересекались. – Ну привет, как говорится. Чего хотел?

– С наступающим тебя поздравить! – Юноша улыбнулся.

– Мне приятно, спасибо, – сухо ответила тихоня, кисло отметив про себя, что подкатов корявого ботаника ей не хватало для полноты счастья. – И до свидания. Я тороплюсь домой.

– О нет, подожди, – спохватился ровесник и полез в сумку. – Мне нужно тебе кое-что передать!

– Благодарю, лишнее…

– Это не от меня, – быстро добавил школьник, видя, как Люба мылится улизнуть, и протянул квадратный бумажный свёрток.

– А от кого? – занервничала она.

– Неважно, – ушёл от ответа Савелий, не заинтересованный в продолжении разговора. – Тот, кто передал, был уверен, что тебе понравится.

Поспелова спрятала странную передачу в рюкзак и достала дома во избежание неприятных сюрпризов от недоброжелателей. Свёрток представлял из себя нечто плотно упакованное в газеты и обмотанное намертво скотчем. Девушка обнюхала посылку, пытаясь выявить гадкий запах, прощупала в надежде угадать содержимое. Толку ноль.

Внутри оказалась неприметная толстая потрёпанная тетрадь в коричневой обложке. Выпускница мельком пролистала – ни одного чистого листочка, всё исписано. Из середины выпала сложенная вдвое записка: «С Восьмым Марта, Любовь Поспелова! Исполняю то, что пообещал. Читай, теперь он твой».

Начало дневника Имира было датировано первыми числами августа позапрошлого года. Почерк отличника – крупный, ровный, немного островатый – читался легко. Девушка, захлёбываясь слезами, глотала страницу за страницей.

Ибрагимов действительно не вёл дневник ежедневно, но даты записям проставлял стабильно. Чего в тетради только не было! Здесь выписана понравившаяся цитата из книги с комментарием от юноши. Дальше наблюдения за окружающими: школьниками, взрослыми, друзьями, преподавателями. Важные для парня события давались кратко, но с развёрнутой меткой оценкой.

Больше всего в дневнике за 10 класс было написано о тихоне. Любино имя мелькало повсюду. Имир конспектировал всё, что касалось предмета воздыхания. Ревность к брату, с которым школьница очень сблизилась. Желание подружиться, защитить, уберечь. Анализ каждого совместного диалога. Злость на Сэро и его выкрутасы.

Не только тихоня мечтала, чтобы Имир её понял. Парень тоже желал, чтобы Люба знала о нём больше, чем он успел с ней поделиться. Ей было больно от открытия, что юноша весь год метался между двух огней, уверенно подозревая сверстницу в увлечении повесой. Что натыкался на её равнодушие.

Выяснилось, что Ибрагимова Имира в её жизни на самом деле было много. В дневнике парень искренне не понимал, почему всё внимание Любы досталось Сэро, а не ему. Воспоминания прошлых лет сыпались на Поспелову одно за другим. Как в восьмом классе умник открыл перед ней школьную дверь, улыбнулся и предложил пройти, а девочка головы в его сторону не повернула. Как в девятом, подъехав на велосипеде, попросил пропустить вперёд, поздоровался, но ровесница взгляда от асфальта не оторвала. Как в седьмом подвинул стул, чтобы она присела, – и опять ничего.

«Как можно было его не заметить?! – негодовала Люба, читала, ревела и ненавидела себя. – Насколько я зашуганная слепая дура! Куда смотрела?! О чём думала?!»

Ибрагимов выбирал в библиотеке книги, что поглощала она, дабы понять её вкусы. Размышлял, чем понравившаяся девушка живёт. Наблюдал за Александрой Григорьевной. С Василием Михайловичем ненароком обсуждал его дочку. Описывал честно, без прикрас Любины недостатки и достоинства. Бесился из-за её лжи, измены. Ругался, потом тосковал. Планировал избавиться чужими руками, убрать с глаз долой – из сердца вон. Проклинал взбалмошного близнеца, который никогда толком не знал, чего хотел от Поспеловой, зато под конец устроил дебош.

К форзацу было приклеено небольшое продолжение, в котором выпускница нашла то, что добило её окончательно, – черновые варианты загадочной записки, полученной на 14 февраля.

«Нет, ну каков обманщик! – ностальгируя, огорчалась Поспелова, вчитываясь в каждую версию и комментарии хозяина. – А как мне заливал, когда своё же творение читал! Всех надурил! И даже виду, хитрюга, не подал!»

От первоначальной задумки – «Люба, ты мне нравишься. Давай поговорим. Жду тебя возле актового зала после четвёртого урока» – до конечного текста, что, в итоге, она получила на руки, было немалое количество опасений, сомнений да мучительного желания заявить о себе.

Имир хотел, чтобы Поспелова узнала о его чувствах. Но не желал оказаться не к месту, третьим лишним. Ибрагимов ловко замаскировал признание, потому что не смог разобраться, есть ли у него шанс. Куча исправлений, обезличенный почерк, роль скучного зануды-балабола – тонкий намёк на себя и при этом удачная попятная на случаях провала.

«Удалось ему всех объегорить! А я и не подумала!.. Да-а-а, Имир, ты неожиданнее, чем Сэро. – Люба улыбнулась, лениво поглядывая на пыхтевшую у доски биологичку. – Спасибо за подарок, он бесценен! Значит, мальчики бывают чувственными и сложными людьми. А за непробиваемостью и холодом может спрятаться невероятная глубина души».

К счастью или несчастью, в дневнике не было ни одного упоминания о закулисной жизни отличника и его мутных грязных делишках – об осторожности расчётливый юноша никогда не забывал, так как особо никому не доверял. Даже себе. Будь Имир помягче и послабее на язык, Поспеловой пришлось бы окончательно отказаться от романтики и стать ещё осознаннее.

***

В мае резко слёг Василий Михайлович. Врачи диагностировали четвёртую стадию рака и прогнозировали скорый исход.

Для Поспеловых ухудшение здоровья всегда бодрого мужа и отца стало неожиданностью, новой пугающей реальностью. Мужчина мучился от болей, из-за слабости редко вставал с постели. И Люба, и Александра Григорьевна до последнего надеялись на выздоровление и не разрешали себе отчаиваться. Тихоне не верилось, что отец вот так может умереть. И тем не менее Василий постепенно сгорал заживо.

От болезни изменился характер главы семейства. Терпение, покорность, уступчивость и молчаливость, к которым так привыкла вся семья, сдуло ветром. Григорьевна, что ухаживала за мужем, выхватывала по полной за десятилетия неуважения, хамства и оскорблений. Больной бранил жену по чём свет стоял, швырялся приготовленной едой, клял за малейший шорох, попрекал каждой потраченной копейкой, изводил упрёками, капризами и недовольством – дай только повод. Женщина, не ожидавшая, что тихий, скромный муж на смертном одре может стать мелочным кровожадным деспотом, плакала