захлопала в ладоши вместе с остальными, и Жерар, широко улыбаясь, поклонился. Они восстановили водопровод исключительно из любви к искусству, но Лизмей не могла не признать, что Пирс был прав. Фонтан был великолепен и придавал шато бесстыдно роскошный вид.

За последние несколько недель так много всего произошло. Еще недавно Лизмей казалось, что они никогда не смогут довести все до ума, а теперь уже виднелась финишная прямая. Радиаторы излучали тепло, новые ванны, раковины и унитазы сияли первозданной белизной, отциклеванный паркет сверкал. Работы, разумеется, было еще море: оклеить обоями и покрасить стены, заказать шторы, купить мебель, – и Лизмей собиралась трудиться не покладая рук: наводить последние штрихи было ее стихией. Присмотр за рабочими отнял у нее немало сил, но ей повезло, они восприняли весь проект как личный вызов, и реставрация шато стала для них делом чести, хотя Лизмей поначалу боялась, как бы они не начали вставлять палки в колеса, лениться или тянуть резину. Впрочем, было в Лизмей нечто такое, что побуждало людей делать ей приятное. Видеть ее радость было для них наградой.

Она смотрела на шато сквозь каскад искрящихся капель. Может, жизнь Лизмей и приняла непредвиденный оборот, но, если судьба отдала шато в ее руки, в их с Пирсом руки, чтобы возродить его былое величие и вернуть людям, она поклянется заботиться о нем сколько сможет. Теперь это стало целью ее жизни.

Лизмей вынесла горячий шоколад, сдобренный каплей бренди, чтобы угостить Жерара и остальных: на дворе стоял декабрь, и пальцы у них, когда они работали, стыли от холода. Потом, собрав пустые чашки, она вернулась в кухню. Все шло по плану. Завтра прилетал Пирс, и Лизмей уже предвкушала, как он обрадуется, увидев фонтан! А в воскресенье к обеду были приглашены Марианна с Брэдом. И Сирилл. При мысли о нем сердце у Лизмей екнуло, как будто иголка проигрывателя зацепилась за крошечную зазубринку на пластинке. Она сказала себе, что не делает ничего зазорного. Обед – всего лишь жест благодарности за то, что он так многому ее научил. Ее кулинарные навыки определенно вышли на новый уровень: из умелой поварихи она стала искусной, а с опытом могла стать блестящей, как Джулия Чайлд, которая вознеслась на головокружительную высоту, бесконечно обучаясь, экспериментируя и никогда не боясь ошибиться.

Остаток дня Лизмей потратила на приготовления: варила насыщенный желированный бульон из костей для faisan chasseur[86] – в кладовке ждали своего часа две фазаньи тушки, подвешенные к балке, – пекла круглую песочную основу pâte brisée и бисквит для bûche de Noël[87]. Все эти операции стали для нее чем-то совершенно обыденным: она уверенно взбивала, снимала пену, мешала и процеживала.

В два часа дня она решила, что у нее недостаточно посуды для пира, который она готовила. Можно, разумеется, было одолжить недостающее у мадам КК или у Хьюго с Джерри, но ей почему-то хотелось иметь собственную. Тогда она мотнулась на машине в Л’Иль-сюр-ля-Сорг, крошечный городишко неподалеку, битком набитый антикварными лавками и комиссионками. Здесь она провела час в поисках, начисто выпав из реальности. Это напомнило ей времена работы в аукционном доме, тот азарт, с которым она копалась в чужом старье, – ведь ты никогда не знал, на какую жемчужину совершенно случайно можешь наткнуться.

Во время поисков ей то и дело попадались вещи, которые так и просились в шато: богато украшенные позолоченные зеркала, картины с животными, мраморные урны, хорошенький маленький шезлонг. Но обставлять шато было пока не время, так что ей приходилось обуздывать желание немедленно все это скупить. Вместо этого она откопала роскошную белую супницу с ручками в виде львиных голов. К ее неописуемой радости, нашлись и подходящие к ней глубокие тарелки. Она немедленно их схватила, поскольку суп неизбежно должен был занимать в меню важное место, в особенности в обеденное время. Окрыленная этим приобретением, Лизмей взяла еще белоснежную льняную скатерть с салфетками в комплекте, набор ножей с гравировкой, ложки и вилки с костяными черенками, связанные шнурком, а также дюжину хрустальных винных бокалов, сказав себе, что когда-нибудь ей все равно все это понадобится, так что она лишь немного забежала вперед.

Домой Лизмей ехала в приподнятом настроении. Не успела она зайти в кухню, как зазвонил телефон.

– Дорогая. – Это был Пирс, и по его голосу она сразу поняла, что ничего хорошего не услышит. – У нас тут настоящий завал, и Алистер упросил меня задержаться до среды. Мне придется отменить мой завтрашний перелет.

– Ясно. – Лизмей не знала даже, что и сказать. Жаловаться она не могла, потому что Пирс зарабатывал на все это. Да вот хотя бы на те вещи, которые она только что купила. – Ну вот. А я уже пригласила людей на воскресный обед.

– Придется тебе всем этим заниматься без меня. Мне очень жаль.

Вправду ли ему было жаль? В Лизмей закрадывались сомнения. Но она едва ли могла обвинить мужа во лжи. И потом, он ведь наверняка должен был по ней соскучиться? Она закусила щеку изнутри, охваченная внезапной неуверенностью в их будущем, хотя всего минуту назад ее переполняло радостное возбуждение.

– Ничего страшного, – делано бодрым тоном проговорила она. – Увидимся в среду. У меня для тебя сюрприз!

Фонтан во дворе продолжал бить. Когда она вернулась из Л’Иль-сюр-ля-Сорга, солнце уже заходило за горизонт, и при виде его последних лучей, пробивающихся сквозь хрустальную россыпь капель, Лизмей охватила острая радость. Но теперь возбуждение схлынуло, и ее одолели сомнения. Она положила трубку и присела за кухонный стол. Что стояло за этой задержкой? То, что она, Лизмей, была болезненным напоминанием о том, чего они лишились? Она чувствовала себя задетой. Это было болезненно и для нее тоже. Лизмей все это время была ему верна, делала все, что было в ее силах, чтобы его защитить, но она от многого отказалась. У него выбора не было, но у нее-то был, даже сейчас, даже если она и выбрала остаться с ним и строить новую жизнь здесь, во Франции. Шато придало ее жизни смысл, но только если он был с ней рядом.

Она посмотрела на свой безупречный песочный корж, на кувшин с бульоном, на золотистый бисквит и ощутила укол совести. Теперь, когда Пирс сказал, что его здесь в воскресенье не будет, мысль о присутствии в доме Сирилла вызывала у нее одновременно страх и возбуждение. Это было неправильно, и она это понимала.

Ей следовало отменить обед. Но она знала, что Марианна расстроится, к тому же это был