Она кивнула.

– Она рассказала мне, что произошло в шато. Я рассердилась на нее за то, что она ушла. Сказала ей, что она дура набитая.

Она откинулась на спинку, застеленную вязаной накидкой. Путешествие до входной двери и обратно явно ее утомило.

Сердце у меня гулко бухало. Мне невыносима была мысль о том, что этот самодовольный индюк Эшли сломал девчонке жизнь.

– Мне очень жаль, что она подумала… что мы подумали…

Мне не хотелось даже произносить это вслух. Это было так отвратительно. Так нечестно.

Grandmaman[83] поерзала на своем диване. Она была болезненно худа, из-под халата торчали костлявые старческие колени, ступни тонули в меховых шлепанцах.

– Она всегда жила в тени своей матери. Но Лилу – не мать. Я очень старалась вырастить ее хорошей девочкой. Но с Мари я напортачила, так что теперь живу в постоянном страхе. – Она приложила руку к груди. Ей было тяжело дышать, но был ли тому причиной недуг или волнение, я сказать не могла.

– Вы не знаете, где она может быть? Потому что мы хотим ее вернуть. Она нужна нам. – Я немного помолчала. – И я думаю, что мы тоже ей нужны.

– Oui. – Она снова открыла глаза и согласно кивнула. – Ей нужно строить свою жизнь, а не прыгать вокруг меня. Но она твердит, что меня не бросит, покуда я жива. – Она помолчала. – Вернее, твердила. До вчерашнего дня. Наверное, я наговорила лишнего. – Старуха поморщилась. – Я думаю, она поехала в Марсель. К брату.

– Вы знаете, где он живет? Мы можем поехать туда и найти ее?

Старуха покачала головой:

– Это плохая идея.

Она закашлялась, сотрясаясь всем телом. Я испугалась, что женщина сейчас задохнется, и вскочила на ноги, чтобы помочь, но она вскинула ладонь, чтобы я не приближалась, и в конце концов кашель утих. Я не знала, что тут еще можно сказать или сделать.

– Если она объявится, вы не могли бы передать ей мое сообщение? – попросила я, поднимаясь. – Передайте ей, что в пятницу к нам снова приезжают гости. И мне без нее не справиться.

Grandmaman кивнула, уткнувшись взглядом в колени. Мне показалось, что в глазах у нее блеснула слезинка, и сердце у меня защемило от жалости. Она понимала, что умирает, понимала, что не справилась, а теперь единственная живая душа, которую она любила, отвернулась от нее. Я должна была найти Лилу. Я представила, как сижу рядом с Фионой на переднем сиденье ее фургона, пока мы с ней методично наматываем круги, прочесывая улицы Марселя в поисках девушки. Не на это я подписывалась, когда соглашалась присмотреть за шато. Но у меня не было выбора. Это был мой долг перед всеми.

Я вернулась к машине, которую припарковала у каменной стены, откуда открывался вид на долину. Ее обрамляли аккуратно подстриженные лаймовые деревья, в эту пору совершенно голые. Внизу виднелись ресторанчики, закрытые на зиму. Летом в них было бы невозможно найти свободный столик на террасе, а улицы были бы запружены докрасна обгоревшими под палящим прованским солнцем туристами, фотографирующими живописную панораму. Я на миг остановилась. Было холодно и безлюдно, воздух отличался той прозрачностью, которая несовместима с дрожащим солнечным маревом летних месяцев. Я стояла неподвижно, вдыхала морозный воздух и, глядя на деревушки, рассыпанные здесь и там, на сколько хватало глаз, думала о том, как же сильно я люблю этот край: его пейзажи, его архитектуру, его искусство, его еду. Все они произрастали друг из друга, создавая то, что для меня было идеальным стилем жизни. Мне никогда не хотелось отсюда уезжать. Здесь я чувствовала мамино присутствие куда острее, чем в Англии. Возможно, именно грусть по ней порождала это щемящее чувство? У валлийцев есть для него даже специальное слово: hiraeth. Тоска по месту, где ты наконец почувствуешь себя дома. Смутное томление.

Я напомнила себе: ты и так здесь. Необходимости тосковать нет. Но наверное, я понимала, что вечно это не продлится. Что время моего пребывания здесь утекает. В какой-то момент мне придется взглянуть в лицо реальности и вернуться в Англию. Я обвела взглядом окрестности, и меня вдруг накрыло ностальгией по тем счастливым временам, которые мы провели здесь всей семьей. Мне представилось, как мама в льняном платье и эспадрильях идет по улице, неся на сгибе руки соломенную корзину, набитую всякими вкусностями, которыми она собиралась кормить нас в тот день: свежими хрустящими багетами, спелыми помидорами, маленькими баночками fromage frais[84], его ели мы с Арчи, посыпав сахаром… Желание хоть на миг оказаться рядом с ней снова никогда не покидало меня. Обыкновенно оно дремало где-то глубоко внутри, но порой накатывало с такой силой, что у меня перехватывало дыхание.

Сколько раз за последние недели я нуждалась в ней. Она всегда была такой мудрой, такой бескомпромиссной, но при этом доброй. И дураков она тоже не переносила. Будь мама жива, Дэниел ни за что не посмел бы так со мной обойтись, я была в этом совершенно уверена. Она высказала бы ему все, что думает о его поведении, не дала бы меня в обиду.

Вдруг с внезапным стыдом я поняла, что в последнее время совсем позабыла про Эди. Я знала, что с ней все в порядке, дочка наслаждается студенческой жизнью, но она находилась в том возрасте, когда, даже если все идет гладко, иногда хочется, чтобы тебя приободрили. Гарри, будучи постарше, уже работал и нуждался во мне не так сильно, а с Эди, с которой раньше мы созванивались по два-три раза в неделю, я толком не говорила с тех пор, как приехала в шато. Я вытащила телефон и отправила ей сообщение:

Не хочешь поболтать вечерком? Может, по «Фейстайму»? Я бы хоть шато тебе показала.

Не прошло и пары секунд, как в ответ прилетел смайлик в виде поднятого вверх большого пальца. Я представила, как она спешит по коридору, опаздывая на какой-нибудь семинар: рюкзачок на плече, подстриженные под каре платиновые волосы спутаны, на накрашенных перламутровым розовым блеском губах следы горячего шоколада. Сердце у меня защемило. Я скучала по моей девочке. Интересно, а она по мне скучала? Испытывала ли ко мне такие же чувства, как я к маме?

Я развернулась и зашагала по направлению к boulangerie, чтобы купить хлеб. Мне нравился этот ежедневный ритуал, нравилось, что меня тут уже узнавали, нравилось перекидываться шутками с продавщицами. Выходила я оттуда, снова чувствуя себя частью Барля, не заезжей туристкой, а местной, которую признавали если