– обусловлена членением мысли на психологическое подлежащее и психологическое сказуемое.

«Использование страдательного залога, – писал он, – представляет, таким образом, возможность превратить в грамматическое подлежащее такое психологическое подлежащее, которое при конструкции с действительным залогом приняло бы грамматическую форму дополнения, – именно это и является главной причиной употребления страдательной конструкции»[465].

В теории эргативной конструкции предложения Г. Шухардта важное место занимало предположение о том, что в пассивной конструкции предложения имя в основном падеже (по Шухардту – чистая основа имени), обозначая объект действия, вместе с тем выражает логический субъект и предшествует логическому предикату, в то время как в активном по своему характеру предложении имя в основном падеже одновременно выражает реальный субъект, т.е. субъект действия, и логический субъект, и также предшествует логическому предикату, а объект действия обозначается именем в винительном падеже[466].

Еще более определенно высказывается по этому поводу К.Г. Крушельницкая.

«Таким образом, употребление страдательного залога, – пишет она, – определяется, прежде всего, коммуникативным заданием высказывания. Он уместен, а иногда и необходим, в тех случаях, когда patiens является данным. С этой точки зрения пассив представляется выражением тенденции к унификации формы, в которой выступает данное, т.е. к устранению несоответствия между формой и содержанием. Являясь по смыслу высказывания данным, patiens и по форме становится подлежащим, поскольку именно подлежащее выступает в большинстве случаев как данное»[467].

Несомненно, что в самых различных языках существует тенденция установить соответствие между членением мысли, коммуникативной нагрузкой ее отдельных компонентов и грамматической формой их выражения (см. подробнее стр. 149 – 150 настоящей работы). В частности, есть основание считать, что подлежащее как член предложения возникает в языках как специальная форма выражения субъекта суждения, вопроса, побуждения. Поэтому не лишено оснований и то предположение, что одним из факторов, вызвавших появление страдательной конструкции во многих языках, было стремление установить соответствие между грамматической формой и коммуникативной нагрузкой в тех случаях, когда объект действия являлся предметом мысли, ее исходным пунктом, а понятие о нем выступало как субъект этой мысли. Однако, как показано выше, в языках с эргативной конструкцией имеет место и другая тенденция, а именно: тенденция превратить в подлежащее тот член предложения, который обозначает субъект действия, выраженного переходным глаголом, и который, по крайней мере в большинстве языков с эргативной конструкцией, представляет собой имя в одном из косвенных падежей. Между тем, как уже отмечалось выше, понятие субъекта суждения, вопроса, побуждения не совпадает с понятием субъекта (носителя) действия, в силу чего обе указанные выше тенденции могут действовать в разных направлениях. По-видимому, преобладание первой тенденции в индоевропейских и ряде других языков привело к возникновению страдательной конструкции предложения. Этим же, видимо, можно объяснить и то, что в этих языках за исключением некоторых иранских и индийских языков, в которых это явление представляет собой результат позднейшего развития, нет эргативной конструкции предложения[468]. Преобладание второй из названных тенденций привело к возникновению эргативной конструкции предложения в ряде палеоазиатских и кавказских языков, в которых по этой же причине в настоящее время нет страдательной конструкции предложения. Однако может сложиться и такое положение, когда в том или ином языке в равной мере проявляют свое действие обе тенденции, в результате чего в этом языке могут одновременно сосуществовать эргативная, номинативная и страдательная конструкция предложения. Именно это мы имеем в одном из диалектов хантыйского языка (см. выше, стр. 209 настоящей работы).

Существенно отметить, что в эргативной конструкции предложения имя в основном (абсолютном) падеже, обозначающее объект действия, как и имя в эргативном падеже, обозначающее субъект действия, обычно выступает как один из организующих центров предложения, получая отражение в глагольной форме путем включения в нее особых показателей, что послужило основанием для той точки зрения, согласно которой прямое дополнение в эргативной конструкции является, наряду с подлежащим в эргативном падеже, главным членом предложения. Так, например, в эскимосском языке глагол-сказуемое в эргативной конструкции согласуется в лице и числе как с подлежащим, выраженным именем в косвенном относительном падеже и обозначающим субъект действия, так и с дополнением, выраженным именем в основном падеже и обозначающим объект действия.

Ср.:

Югым аглятака пана

‘Человек несет копье’;

Югыт аглятакат пана

‘Люди несут копье’;

Югыт аглятакит панат

‘Люди несут копья’ и т.д.[469]

В подобного рода случаях при определении того, какой из этих членов предложения является подлежащим, по существу решающим будет то обстоятельство, что имя в косвенном падеже выражает субъект действия.

Материалы различных языков позволяют выделить ряд ступеней, являющихся как бы промежуточными между страдательной, эргативной и номинативной конструкцией предложения. В хантыйском языке, как уже отмечалось, есть пассивная конструкция предложения, в которой глагол согласуется только с подлежащим в основном падеже, обозначающим объект действия, два типа эргативной конструкции, в первом из которых глагол-сказуемое согласуется как с подлежащим в местном падеже, обозначающим субъект действия, так и с дополнением в основном падеже, обозначающим объект действия, в то время как во втором типе эргативной конструкции глагол согласуется лишь с подлежащим в местном падеже, обозначающим субъект действия.

В нивхском языке при отсутствии страдательного залога в зачаточном состоянии находится и эргативная конструкция предложения. В этом языке как при непереходном, так при переходном глаголе подлежащее обычно выступает в форме основного (абсолютного) падежа, и форму этого же падежа имеет прямое дополнение при переходном глаголе. Однако в некоторых говорах этого языка при ограниченном круге как переходных, так и непереходных глаголов подлежащее может быть дано не только в форме основного (абсолютного) падежа, но и в форме косвенного местно-исходного[470].

В чукотском языке есть только один тип эргативной конструкции. В этой конструкции глагол-сказуемое согласуется в лице и числе как с подлежащим в эргативном (творительном) падеже, так и с дополнением в основном (прямом) падеже. Однако в том же чукотском языке наряду с этим при переходном глаголе может быть такая номинативная конструкция, в которой глагол согласуется в лице и числе с подлежащим в основном (прямом) падеже, обозначающем субъект действия, и содержит лишь общее указание на объект действия, обозначенный именем в косвенном падеже (творительном, дательно-направительном или местном).

Примеры:

Чавчыва-та (творительный падеж) на-пэля-нат каа-т (прямой падеж)

и

Чавчыва-т (прямой падеж) эна -пэля-г′ат каа-та (творительный падеж),

что обозначает ‘Кочевники оставили оленей’[471].

Наконец, если обратиться к грузинскому языку, то окажется, что, хотя подлежащее при переходном глаголе в отличие от подлежащего при непереходном глаголе может стоять в особом эргативном падеже, в этом падеже в современном грузинском языке уже не могут