— Ты такой… отстраненный, Риардан, — шепчет она мне на ухо, и ее голос вырывает меня из омута мыслей. — Такое чувство, будто ты не со мной.

Ее слова, ее тепло, ее нежность…

Я склоняюсь, целуя ее в лоб, в висок.

— Прости, дорогая. Возникло много сложностей.

Я вдыхаю аромат ее кожи, пытаюсь заземлиться, вернуться в эту комнату, к этой хрупкой, нежной женщине.

Я — ее защитник. Ее будущий муж. Я должен думать о ней. О нас.

Но мысли, как назойливые мухи, снова и снова возвращаются к Хелене.

Как она там? Что она делает сейчас? Справилась ли она со своим «назначением»? Не перегрызли ли они с Версеном друг другу глотки?

Юфимия обиженно поджимает губы. Она отстраняется, заглядывает мне в глаза, и в ее, обычно ласковом, взгляде мелькает что-то жесткое.

Она притягивает меня к себе. Ее поцелуй — не тот нежный и робкий, к которому я привык. Он — требовательный, глубокий, почти отчаянный. Он застает меня врасплох своей страстью.

— Удели мне свое внимание, — шепчет она, отрываясь от моих губ, и ее пальцы скользят к завязкам ее ночной сорочки. — Не думай ни о чем. Только обо мне. Я ведь так соскучилась…

Ткань сорочки скользит вниз, обнажая ее бледные, изящные плечи.

Я чувствую, как во мне просыпается желание, как кровь стучит в висках.

Мои мысли, мой долг, эта проклятая крепость — все начинает уплывать, растворяться в тумане желания. Но на самом краю сознания, как назойливая муха, бьется странный, неуместный вопрос: «Почему она так… настойчива?».

Люди, только что спасенные от смерти, так себя не ведут.

Но даже эта мысль тонет. Тонет в волне нежности и желания, захлестнувшей меня.

Я поддаюсь ей.

Я — дракон. Я — мужчина.

Желание — часть моей сути.

Я притягиваю к себе Юфимию, мои руки сами находят ее тело. Я срываю с нее остатки одежды, и шелк рвется под моими пальцами.

— Да… вот так… — стонет она, обвивая руками мою шею.

Она прижимается ко мне всем своим обнаженным телом, и ее горячий шепот обжигает мне ухо:

— Зачем ты ее пощадил, Риардан? Зачем ты так одержим ею?

Я замираю. Ее слова — как ушат ледяной воды.

— Разве не было бы лучше... — продолжает она, и ее пальцы нежно скользят по моей шее, — ...не было бы милосерднее избавить ее от страданий? Покончить с ней раз и навсегда? Я так боюсь, Риардан… Я боюсь, что она снова что-нибудь придумает. Что она разрушит нашу свадьбу…

Удушающая волна нежности исходящей от нее, помноженная на желание и аромат ее тела, настолько поглощают меня, что слова Юфимии доходят до меня с опозданием.

Они проникают в мой разум, как яд, как чужая воля.

И на одно крошечное мгновение я… соглашаюсь.

Да. Так будет проще. Покончить с этим. Устранить источник этого безумия в моей голове.

Но в тот миг, когда я мысленно соглашаюсь, что-то внутри меня взрывается протестом.

Мой внутренний дракон.

Он ревет. Он противится.

Как?! Как я могу?! Убить ее? Хелену?

Я отстраняюсь от Юфимии, пытаясь отдышаться, пытаясь понять, что происходит.

Почему эта мысль — покончить с Хеленой — вызывает во мне такой первобытный, животный ужас?

Потому что мы были женаты? Но это была ложь.

Из-за того, что она оказалась не той, кем я ее считал? Но что это меняет? Она все равно отравительница!

Или… потому, что она, одержимая тьмой, рискуя всем, попыталась спасти меня, предупредить?

Я смотрю на Юфимию, на ее прекрасное, обнаженное тело, на ее лицо, искаженное страстью и… чем-то еще. И впервые в жизни чувствую, что мой мир, такой простой и понятный, раскололся надвое.

Я пытаюсь оттолкнуть эти противоречивые, сводящие с ума мысли.

Может, Хелена была права? Может, я действительно ошибся, не дав ей шанса высказаться? Может, я осудил ее слишком быстро, ослепленный своей яростью и болью?

Но сожалеть об этом сейчас — бессмысленно.

Сейчас главное в той проблеме, которая нависла надо мной прямо сейчас.

Сектанты, которые убили моих родителей, которые что-то сделали с Хеленой и которые совершенно точно замышляют новое нападение.

Они все еще на свободе. И пока это так, Юфимия в опасности. Она — моя главная цель, моя главная забота.

А чтобы разобраться с сектантами, мне нужно сначала разобраться с этим проклятым кинжалом.

Я мягко, но настойчиво отстраняюсь от Юфимии, вставая с кровати.

— Прости, дорогая. Мне нужно идти.

Я встаю с кровати, поправляя одежду. Юфимия смотрит на меня, и вся ее страсть мгновенно улетучивается, уступая место холодной, капризной обиде. Она притягивает к себе простыню, прикрывая обнаженное тело.

— Но куда? — ее голос звучит требовательно. Я бы даже сказал, придирчиво, почти ревниво. — Ты только что пришел. Я так ждала тебя…

Она смотрит на меня долгим, изучающим взглядом, и в нем вспыхивают яростные огоньки.

— Ты снова к ней? К Хелене?

Ее настойчивость… она раздражает.

Это странное, неуместное чувство, которое я испытываю впервые рядом с ней. Нежность и желание, которые бушевали во мне мгновение назад, уступают место глухому, необъяснимому недовольству.

— Нет. У меня важное дело.

— Какое еще дело? — она не унимается, ее голос становится выше, пронзительней и капризней. — Какое дело может быть важнее твоей невесты, которая едва не умерла?

И это — последняя капля.

Все мое смятение, вся моя вина, вся моя ярость на самого себя, на Хелену, на сектантов — все это концентрируется в одном резком, холодном ответе:

— Дело, о котором тебе лучше не знать, Юфимия.

Я вижу, как ее лицо бледнеет, как в ее глазах вспыхивает обида.

Но мне все равно.

Надеясь обрести здесь спокойствие, я внезапно понимаю, что больше не хочу здесь находиться. Не хочу дышать этим ароматом лилий, который вдруг стал удушающим.

Я выхожу из ее покоев, не оборачиваясь. И даже так я чувствую на своей спине прожигающий, яростный взгляд Юфимии.

Дверь за моей спиной тихо закрывается.

Уже в коридоре я запускаю руку во внутренний карман камзола. Мои пальцы нащупывают холодную, граненую рукоять.

Я достаю черный кинжал. Он лежит у меня на ладони, уродливый, черный, пропитанный чужеродной силой и будто бы впитывающий тусклый свет факелов.

Я сжимаю его так, что костяшки белеют.

Ну что, пришла пора получить ответы на все мои вопросы!