чужими, разновозрастными, несовместимыми.

Последнее, что я увидела, перед тем как мир окончательно поплыл:

Одни часы передо мной. Маленькие. Размером с ладонь.

Они остановились.

Стрелки замерли ровно на полночи.

И в тишине, нарушаемой только тиканьем тысячи других часов, прозвучал голос.

Не мужской. Не женский. Даже не голос. Просто знание, которое появилось в голове:

Ты упала слишком далеко. Туда, где не должна быть. Между. Ни здесь. Ни там. Нигде.

Я знаю, — подумала я слабо.

Возвращайся.

Не могу. Не знаю как.

Тогда спи. Пока кто-то не найдёт тебя.

Кто?

Тот, кто ищет.

И как будто в ответ на эти слова — где-то очень далеко, за пределами этого мира — я почувствовала рывок.

Метка.

Она проснулась. Рванулась. Запела.

Впервые за всё время с момента побега она не просто пульсировала. Она кричала.

Золотая нить протянулась сквозь разломанные миры, сквозь невозможные пространства, сквозь саму пустоту — ища меня, цепляясь за меня, пытаясь дотянуться.

Но дотянуться не могла.

Слишком далеко. Слишком много слоёв реальности между нами.

Метка дёргалась, билась, как птица в клетке — и постепенно затихала, слабела, угасала.

Мир начал меняться.

Белое темнело — не в чёрное, а в серое, тусклое, безжизненное. Часы исчезали — растворялись, как дым на ветру. Холод отступал, сменяясь... ничем. Просто отсутствием температуры.

Появился запах. Слабый, едва уловимый. Травы, влажной земли, дыма.

Реальность.

Настоящая, материальная реальность — не стеклянная, не перевёрнутая, не вывернутая наизнанку — просто реальность, где у вещей была текстура, вес, постоянство.

Я упала.

На что-то твёрдое. Землю. Настоящую землю — каменистую, неровную, пахнущую мхом и сыростью.

Удар выбил остатки воздуха из лёгких.

Я лежала, уткнувшись лицом в холодный камень, и просто дышала.

Вдох. Выдох. Вдох.

Тело болело так, как будто я упала с крыши. Нет — как будто с неба. Каждая мышца кричала. Кости ныли глухой, пульсирующей болью. Кровь из носа натекла на губы, солёная, липкая. В ушах всё ещё звенело — высокая, тонкая нота, которая не стихала.

Порезы от стекла жгли. Руки и ноги дрожали — мелкой, неконтролируемой дрожью истощения.

Но я была жива и мир вокруг не менялся. Не рушился, не переворачивался, не исчезал.

Просто... был.

Открыть глаза не было сил.

Только лежать, дышать и чувствовать, как сердце медленно, с трудом, начинает биться в нормальном ритме.

Метка в груди замолчала. Совсем. Как будто её и не было.

Я попыталась пошевелить пальцами — правая рука откликнулась, левая осталась безжизненной. Попробовала снова. На третий раз пальцы дрогнули.

Я выбралась.

Я попыталась открыть глаза, но веки были слишком тяжёлыми, а тьма слишком настойчивой, тёплой и манящей.

Сознание ускользнуло окончательно.

Последняя мысль была странной, почти смешной:

Где я, чёрт возьми, оказалась на этот раз?

А потом — ничего.

***

Я очнулась от того, что на груди что-то сидело.

Не сразу это поняла. Сначала было только ощущение тяжести — небольшой, но ощутимой, давящей на рёбра. Потом пришла боль. Тупая, пульсирующая, разлитая по всему телу, словно меня пропустили через мясорубку и небрежно собрали обратно.

Я попыталась пошевелиться, но пальцы не слушались, а ноги казались чужими и далёкими. Даже веки не хотели открываться, слиплись так, будто их склеили.

Где я?

Вопрос пронёсся в голове, но ответа не было. Только обрывки воспоминаний — падение, белый свет, который треснул, миры, сменяющие друг друга. Стекло, медузы, лица в камне. Время, которое рвало меня на части.

А потом... ничего.

Я заставила себя моргнуть, и ресницы оторвались с усилием, впустив в глаза тусклый серый свет. Мир поплыл перед глазами, потом медленно сфокусировался.

Серое небо нависало низко и давяще, без единого просвета.

Вокруг росли деревья — голые, кривые, словно кто-то высосал из них жизнь и забыл убрать останки. Тишина стояла такая плотная, что уши закладывало от собственного дыхания.

Я медленно опустила взгляд на грудь и обмерла.

На мне сидел зверёк.

Маленький, размером с кошку, но при этом совершенно, абсолютно неправильный. Задние лапы у него были мускулистыми, как у кенгуру, а передние — тонкими, с длинными пальцами, которые он сложил на груди почти по-человечески. Голый крысиный хвост обмотался вокруг моего запястья, плотно, словно не собирался отпускать.

Морда казалась почти милой — круглая, с огромными чёрными глазами и ушами, которые торчали в стороны, слишком большими для такого маленького тела.

Он смотрел на меня, не мигая, с таким серьёзным, почти научным любопытством, что на секунду — одну глупую секунду — в груди что-то дрогнуло.

— Какой милый, — прохрипела я вслух, и голос вышел хриплым, сорванным, совсем не похожим на мой.

Зверёк дёрнул ухом и наклонил голову набок, а потом его морда растянулась в подобие улыбки.

Нет.

Это не была улыбка.

Пасть распахнулась так широко, что челюсть буквально разъехалась до ушей, обнажив ряды зубов — четыре, может, пять рядов острых, изогнутых игл, которые загибались внутрь, словно созданные для одного: впиться и не отпустить.

Сердце ухнуло куда-то вниз.

О нет.

Зверёк прыгнул — молниеносно, целясь прямо мне в лицо, туда, где под кожей билась яремная вена, и я даже не успела подумать.

Рука взметнулась сама, чистый инстинкт, и я врезала ему со всей силы, которая ещё осталась в истощённом теле.

Удар получился неуклюжим и размашистым, но достаточно сильным, чтобы зверёк взвизгнул — высоко, пронзительно, как гвоздь по стеклу — и отлетел в сторону, кувыркнулся по камням и замер.

Я тоже замерла, не в силах отвести взгляд, и на секунду подумала, что убила его.

Но зверёк дёрнулся, вскочил на лапы и посмотрел на меня с таким выражением, что я поклялась бы — в его чёрных глазах горела обида. Почти человеческая, почти оскорблённая обида.

Он зашипел, долго и протяжно, с таким возмущением, словно это я нарушила все правила приличия, а потом задрал хвост торчком, развернулся и рванул в заросли, исчезнув между чахлыми кустами так же быстро, как появился.

Тишина вернулась — густая, давящая, абсолютная.

Я лежала на холодных камнях, не в силах пошевелиться, и смотрела в серое небо, слушая, как сердце бешено колотится где-то в горле.

А потом, сквозь боль, сквозь истощение, сквозь весь этот чёртов абсурд, из меня вырвался смех — короткий, надломленный, на грани истерики.

Я зажала рот ладонью, пытаясь остановиться, но смех всё равно прорывался наружу, судорожный и неконтролируемый.

— Вот это, — прохрипела я в пустоту, когда наконец смогла выдавить из себя слова, — охренительное доброе утро.

Смех сорвался в