Лёгкие горели. Мир вокруг рушился, дерево за деревом, и звон был таким громким, что я не слышала собственного крика.

Впереди показался край.

Не край мира — просто место, где стекло кончалось и начиналось что-то другое. Что именно — не видно, только свет, белый и манящий.

Я прыгнула.

Повисла в воздухе — на мгновение, на вечность — чувствуя, как стеклянный мир рушится позади, как осколки проносятся мимо, режут кожу, оседают холодными поцелуями на плечах, на руках, на лице.

Кровь потекла тонкими струйками — порезы неглубокие, но их много, слишком много.

А потом свет поглотил меня снова — и за ним ещё один мир, встретивший меня шёпотом.

***

Я не упала — меня мягко поймало что-то тёплое и влажное. Открыла глаза и увидела, что лежу в траве. Каждая травинка была толщиной с палец и светилась изнутри — бледно-зелёным, как светлячки в летнюю ночь.

Трава шептала.

Буквально. Тихо, еле слышно, на языке, которого я не знала, но почему-то понимала. Она рассказывала истории — о тех, кто ходил здесь до меня, о мирах, что существовали и исчезли, о вечности, которая не имеет начала и конца.

Небо над головой было не небом.

Это была вода. Огромный, бескрайний океан воды, висящий вверх ногами. Я видела, как в нём плавают рыбы — огромные, размером с дом, с чешуёй цвета закатного неба. Они проплывали медленно, величественно, не обращая внимания на гравитацию, которая должна была стянуть их вниз.

Но не было "вниз".

Здесь гравитация работала иначе.

Я попыталась подняться на ноги — и тело не послушалось.

Руки тряслись. Ноги были ватными, пустыми. Мышцы отказывались держать вес. Я рухнула обратно в траву, и каждая травинка мягко поддержала, обвила, зашептала что-то успокаивающее.

Второй раз.

С трудом, через боль, через дрожь во всём теле, я встала.

И ноги не держали. Не потому что слабые. Потому что земля под ними отталкивала. Тело начало всплывать — медленно, как в воде, только воды не было, был просто воздух, густой и тёплый.

Я взмахнула руками, пытаясь ухватиться за что-то, но хваталась за пустоту. Мир переворачивался вокруг меня — трава внизу становилась вверху, океан-небо становился полом — и я летела, кружилась, теряя ориентацию, не зная где верх, где низ, где я.

Желудок скрутило в узел.

Желчь подступила к горлу — я сглотнула, заставляя её остаться внутри, но тошнота накатывала волнами, в такт вращению мира.

Рыбы проплывали мимо — так близко, что я видела их огромные глаза, мудрые и печальные. Одна повернула голову и посмотрела прямо на меня. И в её взгляде я прочла:

Ты не должна здесь быть.

Я знаю.

Ты ломаешь миры своим присутствием.

Я не хотела.

Тогда уходи. Прежде чем это место тоже рухнет.

И как будто в подтверждение её слов, трава внизу — или вверху? — начала чернеть. Свет в травинках гас, одна за другой, и чернота расползалась пятном, жадно пожирая зелёное свечение.

Океан-небо забурлил. Рыбы метнулись прочь, исчезая в глубине, и вода начала стекать.

Не падать. Именно стекать — огромными потоками, которые текли вниз — или вверх? — к горизонту, обнажая то, что было за ними.

Пустоту.

Снова эту чёртову пустоту, которая пожирает всё.

Меня потянуло снова — не в какую-то сторону, а сразу во все. Мир растягивался, как резиновая лента, и я вместе с ним. Кости трещали — не пели больше, а именно трещали, как сухие ветки под ногами. Кожа горела, натягивалась, готовая лопнуть.

Я закричала — и крик вырвался хриплый, сорванный, почти беззвучный.

И…

***

Тишина.

Абсолютная. Оглушительная тишина.

Она давила на барабанные перепонки, как вата, забивала уши плотнее любого звука. Я слышала только собственное сердцебиение — слишком быстрое, слишком громкое, бьющееся где-то в горле.

Пространство вокруг было... странным.

Бесконечное поле из чего-то белого — не снега, не песка, не тумана. Просто белого. Оно простиралось до горизонта, где небо и земля сливались в одну неразличимую линию.

И в этом поле росли часы.

Не стояли. Именно росли — как деревья, как цветы. Из белой земли тянулись циферблаты на длинных стеблях. Маленькие — с ладонь, и огромные — размером с дом. Все они тикали. Каждый в своём ритме. Некоторые шли вперёд, некоторые назад, некоторые вообще крутились хаотично.

Время здесь было сломано.

Я сделала шаг — и сразу же пожалела.

Потому что вокруг меня начало происходить всё сразу.

Слева мир старел — белое поле желтело, сохло, трескалось, превращалось в пепел. Часы ржавели, осыпались, падали.

Справа мир молодел — белизна становилась ослепительной, нестерпимо яркой, часы расцветали, росли, множились.

Впереди время останавливалось — всё застывало на полувдохе, и даже пыль в воздухе висела неподвижно.

Позади время ускорялось — всё вокруг размазывалось в одно сплошное пятно движения.

И я стояла в центре этого хаоса, чувствуя, как моё собственное время рвётся на части.

Правая рука старела — кожа морщинилась, покрывалась пятнами, ногти желтели и слоились.

Левая молодела — становилась детской, пухлой, с крошечными пальчиками и нежной, почти прозрачной кожей.

Волосы — короткие, после того как я отдала их озеру — седели на одной половине головы и темнели, удлинялись на другой, отрастая со скоростью, которую я чувствовала — зуд на коже черепа, покалывание.

Я разваливалась на части.

Буквально. Моё тело не могло существовать в месте, где время шло во все стороны сразу. Клетки получали противоречивые команды — умирать и рождаться одновременно — и начинали просто... распадаться.

Кожа трескалась — тонкие линии пробегали по рукам, по шее, по лицу, и сквозь них сочилось что-то тёплое. Кровь. Или лимфа. Или то, чем я была между рождением и смертью.

Кости скрипели — высоко, пронзительно, как ржавые петли.

В лёгких не хватало воздуха — то ли потому что они уже умерли, то ли ещё не родились, то ли просто разучились дышать под грузом невозможного.

Боль была невыносимой.

Не физической — хуже. Экзистенциальной. Боль от того, что я перестаю существовать. Не умираю. Именно перестаю существовать — как будто меня стирают из реальности, клетка за клеткой, мысль за мыслью.

Крик застрял в горле, которое то схлопывалось от старости, то раздувалось от младенческого плача.

Я упала на колени.

Белое поле под ладонями было холодным. Бесконечно холодным — оно высасывало тепло из тела, из костей, из самой души.

Сознание начало плыть.

Мысли стали вязкими, медленными, разваливающимися на полуслове. Тело больше не слушалось — руки и ноги были