— Вот уж нет, у меня семеро по лавкам, да тесть — умишком скорбный. Без меня пропадут, — заворчал тот.

— И у меня дела еще остались, старик. Ты лучше скажи — ежели людишки так себя не жалеют, отчего за берегом пригляда нет? Чтобы пьяных стреножили да проспаться давали. А в иных дурных — мудрость плетьми вколотили?

— Так раньше был пост, княжич — как не быть? Года три назад уж точно… Да в весенние грозы каждый год там все горит — место высокое, такое гроза любит. Устали заново отстраивать. Теперь и не осталось ничего, одни пепелища. Деревьев — и тех, посчитай, нет. А ветра там такие, что до костей пробирает — не хотят там службу служить… Да и свободен наш Остров, — с досадой добавил возница. — Хошь — торгуй, хошь — в батраки иди. А хошь — головой вниз, ежели не сложилось. Река тело приберет.

Вот уж и верно я Лале говорил — становится река божеством. Уже и капище у нее есть, и жертвы себе принимает. А что четвертый через трех вперед шагает — еще не обязательно по воле своей это, а не нашептанное волной решение. Ежели так, то и самому поберечься надо.

Ибо стало впереди черным-черно — ни светляка. И только если приглядеться сильно — видно, как чернота северного берега от черноты неба линией расходится. Это все от того, что яркие улицы за спиной — они подсвечивают дорогу, они и темени впереди глубину придают.

Ничего, выедем — светлее станет. Еще не ночь, да и небо чистое — луна будет.

Дорога, между тем, изрядно вверх взяла, да и та уже не чищена. Так — еле следы от полозьев проглядывают, по ним и катим. Скоро уже.

— А что, возница, умеешь ли ты петь?

— А как же. Какой возница не умеет? И «Страду» могу, и «Поле-полюшко», и воинские знаю, и про деву, что ромашки для милого собирает.

— Веселую какую давай. Да горлань так, чтобы на другом берегу подпевать могли — я тебе потом на лечение серебрушку дам.

Ибо уже плескала волна недалече. Нельзя ее слушать, совсем нельзя — божество не пересилить мне.

— Тогда про деву, — хмыкнул тот довольно.

Да стал орать так, что песня та явно была от хряка, которого от корыта на забой за ногу потащили. Нет, ну слова «дева» я слышал — а дальше только морщиться приходилось. Такое и божество не всякое перекричит — побрезгует просто.

— Вот твой берег, княжич, — почти сразу же прервался возница да остановился.

— Ага, вижу. Ты пой, хорошо у тебя получается. А как закончишь — заново заводи на радость сердцу.

В снег я спрыгнул — думал, провалюсь по колено, а тут жесткий он, ледяной почти. Осторожно идти надо — скользко.

Обернулся, места примечая — ну да, видно под звездным небом лучше стало. И остовы горелых домов как на ладони, и деревья, в уголь пережженые, да все ветви к реке тянущие — их тоже. Безлюдно — ибо нечего тут делать в самом деле.

Да и про ветер не соврал возница — снега нет, а все одно лицо словно крошевом обдает всякий раз. Будто волна, что далеко внизу о скалу отвесную бьется, мелкой взвесью даже сюда достает — и, промерзлая да мелкая, прямо по щекам стегает.

А река — та стальной полосой с севера идет меж черных берегов. Свет звезд в ней и отсветы луны низкой в ее черноте тонут — весь мир бы поглотила, ежели волю ей дать.

— И та де-е-ева-а да гово-о-ри-и-ит! Другому обеща-а-ан-а-а!..

Поежился аж — ему бы людей пытать. Но слушать надо — ибо шепчет волна, даже через крик слышно. Шепчет вперед шагнуть, проблемы на берегу отринув. А она отомстит за меня, а она не забудет никого. И льдом моим станут волны ее сильнее, и до всех доберется.

— А ты-ы, говор-и-ит, подо-ол подними-и-и!

Фу, ну и мерзость — головой мотнул я да назад отступил. А ведь шагнул — всего на полшага, но ближе к обрыву оказался…

— Ро-ма-а-а-а-ашки-и-и!..

— Ага, они самые, — буркнул я, усилием воли только на берег глядючи.

Нет, тут никто не выберется из людей — скал немало острых у берега, волна сильно о берег бьет. И плот разломит, и брюхо пропорет — оттого незачем с этого края Остров беречь, река сама справится. Вот и нет никого из стражи.

Разве что кто чудом доберется да тропку себе разыщет — по скале подняться за выступы каменные и корни гнилые, из земли торчащие, цепляясь. Но и тогда за его жизнь никто медяка не даст — ибо чудовищная сила нужна, чтобы такое содеять. А после ледяной воды — так и вовсе упасть обречен. Второй попытки река ему не даст. Но то — человек не пройдет… А нежить, что волчьим и людским обличием владеет одновременно — может и сподобится.

Даже отсюда я видел, как можно с выступа на выступ перескочить волчьим скоком, а дальше руками человеческими вверх себя подтянуть и дальше идти. Не людская тропа выйдет — но иная и не нужна.

«И зачем только гнал я волколаков на север, от жилья подальше?..» — Сам на себя досадовал.

Впрочем, тогда про А-Руве и сговор их с Рэмом не знал. С чем иным и сам бы справился, но раз так вышло — придется их обратно воротить.

Только через этот берег их вести — как бы не всех лишиться можно.

В общем, думать надобно.

— Но он прозна-а-ал!.. И деву ту-у!..

— Красиво поешь, возница, — обратно я вернулся. — Я аж слезу пустил.

— А то ж, — довольно кивнул он. — Эта мне особо хорошо удается — даже тесть признает. Так я допою, княжич?

— Давай, — забрался я на сани.

— Тогда с начала куплета начну. Ро-ма-а-а-а-ашки-и-и!..

Рука сама к кнуту потянулась. Но да — лучше так, чем в черную волну с головой.

Выехали мы обратно — а там вскорости и светляки свое взяли, темень разогнав, и страхи иные поблекли, несерьезными показались. А из бед — только возница, вдохновенно поющий, что даже окрестных псов, залаявших, перекрикивал.

— Теперь на зеленый переулок меня вези, к ведьме Варе.

— Как велено будет. Да только в такую темень к ней ехать — зря