не острая, не резкая, а приятная. Словно бы солнышко малое — и много их, все улицы большие, посчитай, в этом добром свете.

Каким мир дивным и чудесным кажется, когда в кармане шесть дюжин золотых лежит — не передать!

«Княжич А-Шеваз обещал с ростовщиком говорить — вот он пусть и разговаривает», — вздохнул я довольно. — «А охотнику Веру еще дом обустраивать».

Опять же, травника ничуть не жаль. Со злом связался — так пусть рассчитывается как умеет. Или Рэму плакаться бежит — а тот и скажет, что обманул его тот княжич, все себе прибрал. Такой вот у него скверный нрав.

Ибо есть у меня на этого Рэма управа — надо только живым остаться.

В кармане потайном окромя мешочка с золотом еще три вещи прибавилось — зелье, свежесобранное Витом под моим присмотром, правильное, без добавок. Еще — малое зелье силы, им же подаренное. И письмо со списком сотоварищей этого самого травника, огня избежавших.

Его-то — письмо это — я из кармана потянул, стоило вознице подальше сани отвести.

— Нив, здесь останови, — прикрикнул я, чтобы услышал.

Тот, головой покрутив недоуменно — одни ведь заборы высокие кругом — приказ исполнил да обернулся.

— Травник этот сведения дал важные. — Принялся складывать я письмо плотненько, чтобы, ежели что, и в ладонь поместилось. — Необходимо их немедля к уважаемому Рэму доставить, в разбойный приказ. — Выговаривал я озадачено. — Сам я туда, как понимаешь, не ходок — все дело загублю. В общем, Нив, на тебя одна надежда. Дело срочное.

— Так, а ежели не на месте он будет? — Зачесал тот затылок под шапкой своей. — Мне ведь, княжич, тебя домой везти — не близкий свет, а потом обратно воротиться.

— До возчика какого довези — оттуда к Варе сам поеду. А ты спеши к уважаемому Рэму, пока он со службы не ушел. Но ежели уехал — все одно прознай, где живет, и к нему езжай. Письмо никому другому не отдавай! Вон, в подкладку шапки спрячь, ножом подпори — потом заштопаешь. — Торопил я.

— Дело-то вроде не хитрое, княжич. Только ведь могут и руки скрутить да на дыбу потащить… — Мялся он.

— За что? Да он тебя потом монетой наградит, не бойся.

— Так не уважаемый Рэм, а присные его — ежели того не будет… Они ведь страсть какие любопытные бывают к тем, кто причину сказать не может.

— А ты пригрози им уважаемым Рэмом. Не станут они его человека трогать.

— Так я не его ведь человек! — Возмутился Нив.

— А они разве знают?.. Слушай, ну в самом деле — волколаков не убоялся, а тут весь сгорбился.

— Так там почище волколаков служат…

— Али ты у меня опять золотой выкручиваешь? — Возмутился я в конец.

— Нет, что ты, княжич! Все исполню! Эх… — Чуть дернул он вожжами, да лошадка вперед пошла.

— От себя серебрушку добавлю, — с ворчанием добавил я. — Ладно. Если спину испортят — тогда и золотой. Но чтобы не нарывался мне — прознаю ведь!

— Вот уж, спину за золотой не жалеть…

Зажрался — не иначе. Люди за золотой, вон, сколько работать должны. А этот — спины ему жалко.

— А ежели уважаемого Рэма не будет и адрес не дадут — талдычь им, что жалобу подать хочешь. На этого сотника именем Сол, что тебе телегу повредил — уважаемый Рэм ведь ему начальник. — Пришла дельная мысль. — Тогда и спина целой останется, и дело не испортишь.

— Ежели так, то сделаю. И жалобу — подам! — Кивнул тот ворчливо. — Я пока стоял, проверил — они же две бляшки серебряные мне с хомута срезали! И не абы какие — а на удачу навешанные людьми знающими. Не стража, а ворье! Тьфу!

Я поддакивал, дальше только слушая ворчания Нива. Пусть жалуется — это и хорошо будет.

До ближнего постоялого двора он меня доставил — и хоть местечко победнее, нежели там, где воеводы проживают, а все одно телег, на сани поставленных, немало стоит. Для питейных заведений только началось все — вот и свозят тех, кто ноги ломать по снегу не хочет. А потом допоздна им скучать, покуда по домам люд разойтись не захочет.

— Ну, бывай, — кнут подхватив, спрыгнул я с телеги.

А Нив, что-то под нос себе простонав — не иначе, на жизнь жалуясь — разворот заложил да лошадку подстегнул, в сторону главных улиц помчал. Быстро управится — значит, и мне торопиться следует.

Сам я немедля другого возчика свистнул — и к тому, кто первее сани с места стронул, сел.

— Доброго здоровьичка, княжич. Куда править прикажете? — Новый кучер оказался немолод, волосом седой и облезлый, как шапка и шубейка его.

Зато сани держал в порядке и шерстяные одеяла, что вместо мехов тут были, чтобы ноги укрыть, чистыми оказались — касаться можно без желания мерзкого оттереть руку о снег немедленно.

— Недавно я приехал, возница. Хочу северный берег посмотреть. Туда меня вези.

О цене говорить не стал — оно ведь все равно мало не попросит, а много требовать побоится, чтобы кнутом вместо серебра не заплатили.

— Как изволит княжич. Да только, ты уж не гневайся, разрешить спроси. Нет ли у тебя на сердце боли какой?..

— Странные вопросы задаешь, — удивился я и в самом деле. — Не по чину тебе ответ давать, но уж слушай: нет. Спокойно мне на сердце. Отчего спрашивал?

К вдовам веселым, что ли, хочет предложить поехать?..

Тот возница лошадку понукнул, да и поехали мы тихонечко.

— Да северный берег — он плохую славу имеет, княжич. Кого горе снедает, тот норовит добраться да головой о камень вниз. Берег тот высок, волна о скалы далеко внизу плескает.

Я аж расхохотался.

— Ты меня за такого малохольного принял, что ли? Вот дурак.

— Прости, княжич. Да все одно — обязан был спросить. — Заупрямился он. — Ибо после хмельного дела кто на северный берег едет — те, посчитай, через третьего обратно не воротятся. А я такого тебе, княжич, не желаю — оттого и не повез бы, хоть золотой мне давай!

И сам себя завел, и сам разозлился. Странный человечек.

— Обратно вместе поедем, не беспокойся. Али ты сам для себя четвертым решил быть? —