и потустороннего начала. Мы не говорим «смертоносного», поскольку в архаическом мировосприятии (сохранившемся как подсознательное у современного человека) нет аналога современному трагическому и катастрофическому понятию смерти: бытие воспринимается как круговорот, где за концом одного следует начало другого, и в частности, за жизнью в мире людей – жизнь в ином мире.

Сколько бы мы ни перечисляли значений белого и красного цвета, наш список будет неполон [Голан]. Поэтому из всего многообразия их смыслов выберем лишь те, которые, кажется, наиболее явно соотносятся со Знаменем Мира.

Белый цвет является символом Света, сияния и красоты. Он устойчиво связывается с Верхним миром и образом Богини-Матери, особенно в ее благом аспекте высшей, почти недостижимой красавицы, женщины со светящимися руками, цели исканий героев [Баркова, 2002[24]]. Красный же цвет скорее ассоциируется с преисподней, которая лишь в мировых религиях приобрела устрашающе-отрицательное значение, в архаике Нижний мир связан с идеей возрождения жизни и неистощимых сокровищ [Голан, с. 45–46; Иванов, 1974, с. 58, 67, 73 и др.]. Если белый цвет наиболее устойчиво связан с образом Богини-Матери, то красный так же твердо ассоциируется с ее антагонистом-супругом Богом Земли [О двуединстве образов супруга и врага Богини-Матери см.: Альбедиль. О красном цвете Бога Земли см.: Баркова, 2003]. Таким образом, мы можем предположить, что двуединство белого и красного цветов могут на подсознательном уровне символизировать взаимосвязь Верхнего и Нижнего уровней мироздания, Света и Тьмы[25], женского и мужского. Нельзя не вспомнить бело-красные символы у тамплиеров, а также роль бело-красного сочетания в алхимии. Впрочем, тем и ценен любой мифологический символ, что он допускает предельное множество толкований, из которых каждое по-своему истинно.

Так какова же символика Знамени Мира? Из множества приведенных примеров следует, что однозначный ответ на этот вопрос невозможен, да и едва ли сам Николай Рерих стремился дать его. Великий мыслитель ХХ века стремился дать человечеству новый универсальный знак, который будет воспринят каждым по-своему, знак, который обращен не к интеллектуальному уровню сознания, а к глубинному, к тому, что понимается не разумом, но сердцем; к тому, что находит свои отклики у всех народов, независимо от вероисповедания и культуры.

2005 год

Литература

1. Альбедиль. – Альбедиль М. Ф. Забытая цивилизация в долине Инда. – СПб.: Наука, 1991.

2. Баркова, 1996. – Баркова А. Л. Структура архаического поединка в русских былинах и западноевропейском эпосе // Древняя Русь и Запад: науч. конф. – М.: Наследие, 1996.

3. Баркова, 2000. – Баркова А. Л. Рерихи и буддизм // Юбилейные Рериховские чтения: материалы Междунар. научно-общест. конф., 1999. – М.: Междунар. центр Рерихов, 2000.

4. Баркова, 2001. – Буддийская живопись в собрании Международного центра Рерихов // Рерих Ю. Н. Тибетская живопись / пер. с англ. А. Л. Барковой. – М.: Междунар. центр Рерихов, 2001.

5. Баркова, 2002. – Баркова А. Л. Женщина с воздетыми руками: мифологические аспекты семантики образа // Образ женщины в традиционной культуре (материалы круглого стола). – М.: МГУ, 2002.

6. Баркова, 2003. – Баркова А. Л. Мифологические универсалии в тибетской иконографии // Человек и природа в культурной традиции Востока. – М.: Ин-т востоковедения РАН, 2004.

7. Гёте. – Гёте И.-В. Фауст / пер. с нем. Б. Пастернака. – М.: Гослитиздат, 1955.

8. Голан. – Голан А. Миф и символ/ перевод. – М.: Русслит, 1994.

9. Иванов, 1965. – Иванов В. В. Славянские языковые моделирующие семиотические системы / В. В. Иванов, В. Н Топоров. – М.: Наука, 1965.

10. Иванов, 1974. – Иванов В. В. Исследования в области славянских древностей: Лексич. и фразеол. вопросы реконструкции текстов / В. В. Иванов, В. Н. Топоров. – М.: Наука, 1974.

11. Леви-Брюль. – Леви-Брюль Л. Первобытное мышление / пер. с франц.; под ред. проф. В. К. Никольского и А. В. Киссина. – М.: Атеист, 1930.

12. Рерих. – Рерих Н. К. Знамя Мира. – М., 1995.

13. Ригведа. – «Ригведа» – великое начало индийской литературы и культуры / Ригведа: мандалы I–IV; перевод; изд. подготовила Т. Я. Елизаренкова. – М.: Наука, 1989.

14. Govinda. – Govinda A. Creative Meditation and Multi-Dimensional Consciousness. – Illinois, 1978.

15. Poppe. – Poppe N. N., Zum Feuerkultus bei den Mongolen, Asia Major, II.

Гуннар в змеином рву: исландско-осетинская параллель

В героических песнях «Старшей Эдды» есть эпизод, который многие века приводит читателей в священный трепет и многие годы затрудняет исследователей. Это сцена казни Гуннара. Страшен не сам факт казни – страшны необъяснимые, из песни в песнь повторяющиеся детали этого умерщвления.

Связанного Гуннара живьем опускают в ров со змеями, вместе с конунгом кладут и его арфу, и вождь играет на ней пальцами ног – ведь его руки связаны. Погибает он от укуса змеи в печень.

Вопросов этот эпизод вызывает множество. Во-первых, почему Гуннар позволил себя связать? Почему он сознательно поехал на верную гибель, почему даже не надел кольчуги [ «Ст. Эдда», ГпА]? Почему был избран такой сложный способ казни? Зачем Гуннару во рву арфа? Почему он гибнет от укуса одной змеи, хотя во рву их было множество, и почему поражен именно в печень?

Ответ на эти вопросы искали с древности. Вот как пытаются разрешить эти загадки безымянные авторы исландских песней.

Готовность Гуннара принять смерть приводит сказителей в недоумение, и они устами сестры конунга осуждают его. В древнейшем из текстов [ «Ст. Эдда», ГпА] вообще ничего не говорится о сопротивлении Гуннара напавшим на него! – хотя в той же песни его брат Хёгни отважно обороняется. В сказаниях более поздних [ «Ст. Эдда», ГрА; «Мл. Эдда», с. 76–77] этот непонятный сказителям мотив исчезает – оба брата сокрушают врагов.

Нет объяснений и способу казни. Только в одной песни [ «Ст. Эдда», ПО] встречаем попытку рационализации: Гуннар любит Оддрун, ее мать хочет сгубить конунга за это – Оддрун называет свою мать змеей и понимать это надо буквально. Видимо, женщина-змея может уничтожить ненавистного ей героя только в змеином рву. Игра на арфе становится попыткой Гуннара подать весть Оддрун, чтобы та спасла его, – но в итоге герой гибнет от укуса. Эта мотивация действий является попыткой позднейшего переосмысления сюжета.

Сказания самым разным образом объясняют, зачем Гуннар играл во рву на арфе. Самая архаичная из песней на этот вопрос ответа не дает, но прославляет силу духа конунга перед лицом смерти. В позднейших текстах Гуннар играет, чтобы спастись (что полностью противоречит архаичному образу