за что, допускающее наличие какой-то социальной (а не сугубо общепитской) цели. Неясность же немедленно перерастает в ограниченность научного знания, причем применяется журналистский штамп, вводящий в текст ключевое слово наука. Таким образом, наука выходит на сцену под двойным знаком отрицания: молчания и штампа. А рифмовка с предыдущей строкой (Кука/наука) знаменует начало длинного монорима, прочно связывающего заглавного героя с лейтмотивом «(квази)научности».

Мне представляется совсем простая штука: – Впервые в тексте появляется грамматическое 1-е лицо (отчасти предсказанное обращением ко 2-му в I строфе: Не хватайтесь; Вспомните) – теперь уже откровенно примериваемая бардом-рассказчиком маска «свойского ученого». Она сочетает претензии на научную корректность (мне представляется) с предпочтением простых догадок (совсем простая) и, соответственно, просторечия (штука). Этот первый случай использования просторечного слова под рифмой, причем подтверждающей развертывание монорима, очень эмблематичен.

Дело в том, что к применению монорима, по определению демонстрирующего виртуозное владение стихом, естественно – как к своей иконической проекции – тяготеют темы типа «изощренность», «мастерство», «искусство», наконец «наука». Когда же для поддержания монорифмовки поэт как бы по бедности вынужден прибегать к заведомо постороннему, «ненаучному» словесному материалу, в данном случае просторечию, то тем самым наглядно, иконически разыгрывается подрыв этой «изощренности, научности», ее срыв в «простецкую квазиученость». Но под видом «убогости» словесного репертуара, характеризующей масочного повествователя, автор песни наслаждается шикарным стилистическим разбросом применяемой лексики[280]. Подобная «плохопись» – распространенный поэтический прием, особенно в литературе ХX века (например, у Зощенко и Платонова), но сопряженный с художественным риском: «плохость» должна быть хорошо выверенной, не впадающей в эстетическую неразборчивость.

Хотели кушать – и съели Кука. – Продолжается монорим, на этот раз путем повтора ключевого имени. Формулируется обещанное простое решение, проще некуда. «Ученый» даже не заморачивается поисками ответа на только что сформулированные недоумения (Почему…? За что…), полагая, видимо, что элементарная физиологическая потребность в еде снимает все вопросы. Эта святая простота/прямота поддерживается броским повтором общего ударного слога КУ–, структурно накладывающимся на симметрию усеченных полустиший четной строки, а сюжетно соотносящим глагол поедания с именем его жертвы.

Заметим, что в историко-этнографическом плане такое объяснение, если и неверно применительно к гавайцам XVIII века и судьбе Кука, все же возводит ситуацию к одному из двух реальных типов каннибализма – так называемому бытовому.

IV строфа. Есть вариант… – Характерное словечко из научного лексикона, принятое и в разговорной речи, особенно с претензией на интеллектуальность.

…что ихний вождь… – Как мы помним, в возникновении конфликта, приведшего к гибели Кука, важную роль играл вождь гавайцев (Каланиопуу), которого Кук пытался взять в заложники. Возможно, в песне косвенно отражена (и переврана) эта историческая деталь, но не исключено, что вождь просто порожден типовой парадигмой «туземный образ жизни».

…Большая Бука… – Продолжение мотива «злых дикарей» и еще одна неуклюже подысканная – просторечная? детская? – монорифма. Возможно, что это эвфемистическая ловленая рифма, и подразумевается большая сука[281].

Сказал/Кричал, что очень вкусный кок на судне Кука. – Мотив бытового – пищевого – каннибализма получает дальнейшее развитие, для чего в повествование вводится специальный персонаж «со-авторского»/трикстерского типа – вставной создатель скрипта о людоедстве. Благодаря этому трактовка «каннибализма как способа питания» излагается далее уже не от имени барда-повествователя (как это было в предыдущей строфе), а, так сказать, из первых рук/уст – от имени (вымышляемого квазиученым бардом) злобного местного царька. Бард одновременно и отмежевывается от него (Большая Бука), и, по сути (на «научном» уровне), его понимает и с ним солидаризируется.

Скрипт, предлагаемый этим вставным сценаристом, все же несколько отличается от первоначально намеченного бардом. Прежде всего, вносится своего рода эстетская нота: апеллируя вместо элементарного голода (хотели кушать) к соблазнительному вкусу предполагаемой пищи, вождь-трикстер придает ситуации утонченно гедонистическую ауру свободного гурманского выбора (вкусный, ср. в других вариантах славный; чем приятней).

Здесь впервые четная строка не усечена, а сохраняет все 6 стоп. Нарративной функцией такого отказа от усечения (которое было задано в предыдущей строфе и будет соблюдаться в 9 случаях из 12) я склонен считать полноценное («несокращенное») развертывание этнографической мотивировки каннибализма, в данном случае – как бытового (альтернативная ритуальная мотивировка будет дана в аналогичных тоже полных вторых строках VI и VII строф).

Ошибка вышла – вот о чем молчит наука: – Ошибка – еще одно слово, общее для общеязыковой и специфически научной речи. Дополнительный эффект состоит в том, что «ошибка» приписывается здесь даже не негодному вождю-выдумщику, а его тугим на ухо соплеменникам, так что «научность» пронизывает всю толщу сюжета. Повтор же, под рифмой, оборота молчит наука продолжает разыгрывать тему «глуповатой научности».

Хотели кока, а съели Кука! – Монорим еще раз возвращается к законному, но и утомительному, повтору ключевого имени. Повторяется – и на этот раз доводится почти до уровня внутренней рифмы – также фонетическая перекличка усеченных полустиший четной строки.

Приравнивание /противопоставление кока и Кука обостряется

– как в плане содержания: получается, что если бы «ошибки» не было и съели не капитана, а (в соответствии с архетипическим парадоксом) повара, то все было бы в порядке,

– так и в плане выражения: ослышка вполне простительна – ключевые слова различаются лишь одним гласным, предельно точен синтаксический параллелизм и фонетический параллелизм полустиший.

А подспудно за этой ошибкой мерцает глубокая истина: кок, голландское (как почти вся флотская терминология в русском языке) заимствование, – точный этимологический дублет английского cook. На каком языке вождь-Бука озвучил свой призыв и как там обстояло с омонимией этих двух слов, слушатели Высоцкого вольны гадать – как, впрочем, и о степени его, Высоцкого, владения подобными языковыми тонкостями.

V строфа. И вовсе не было подвоха или трюка – Вошли без стука, почти без звука… – Нарочитая нескладица в изложении ситуации: ведь вход без стука и есть несомненный подвох. Одновременно налицо полное уклонение от исторической правды: как известно, Кук был убит на берегу и более или менее непреднамеренно, а не у себя на корабле, в каюте, куда надо было бы входить, со стуком или без. Тем самым его убийству придается фабульно более эффектный характер целенаправленного рейда.

Монорим продолжается с помощью стилистически нейтральных стука и звука и явно ненаучного трюка (даваемого, впрочем, под отрицанием). Нейтрально, если не разговорно, и слово вовсе. Внутренняя рифмовка достигает полной точности (стука – звука), но синтаксический параллелизм полустиший отсутствует.

Пустили в действие дубинку из бамбука – Гео– и этнографически вполне корректная фраза, с законным экзотическим бамбуком под монорифмой. Кстати, по одной из версий, Кук был убит именно ударом дубинки.

Тюк! прямо в темя – и нету Кука! – Продолжение монорима на лейтмотивном имени; фонетическая перекличка первого полустишия с рифменным словом переносится в начало строки (Тюк! …Кука!) и