на хребет. <…> И я знаю – в час заката алого Это он вдоль Нильского русла Плыл к той пальме, где под опахалами Клеопатра избранных ждала.

Бенарес! Негаснущая радуга Нашим хмурым, горестным векам!.. <…> Омывает каменные лестницы Колыханье праведной реки. <…> Материнской Гангой успокоены, Омывают дух свой от тревог Нищие, купцы, брамины, воины, Девушки с запястьями у ног. <…> Молкнут в храмах возгласы протяжные И игра священных обезьян.

О неведомом и о таинственном Говорить без смеха бы не мог Я, рожденный в племени воинственном, Покорившем Северо-Восток. Ну и плыл с товарищами рослыми Бить зверей на ледяной земле <…> Помню, в Мангазее и в Березове <…> День придет, и снова ясно вспомнится Дикий вихрь пустыни ледяной…

На каком-то позабытом острове Очарованные мы вдвоем. <…> Опахало с перьями павлиньими Чуть колышет смуглая рука.

Обернулась жизнь твоя цыганкою <…> Пьешь Россию в первый раз такой <…> На высокое самосожжение Ты за ней, красавицей, пойдешь. <…> Спи, поэт! Колокола да вороны Молчаливый холм твой стерегут, От него на все четыре стороны Русские дороженьки бегут.

На песке, пред дверью бестиария, На потеху яростных людей, Быть простертым в сетке сполиария, Слыша дикий вопль толпы: «Добей!»

Переклички ОНЗ с этим фоном значительны, но очевидна и их далековатость. Дело, полагаю, в новаторски избранной Высоцким балладно-повествовательной интонации, которая приведенным кластером не диктуется. Вернее, задается им лишь отчасти – некоторой эстетски-медитативной отстраненностью дактилических окончаний (в нечетных строках), особенно в сочетании с экзотической ономастикой. А чередование в ОНЗ растянутых дактилических окончаний с энергичными мужскими как бы опускает повествование на землю, готовя острую конфликтность последующих строф, с их чередованием длинных и коротких строк[272].

Строфы III–VIII: размер, ореол. В III строфе совершается переход от пятистопного хорея с дактилическими и мужскими окончаниями (Х5ДМДМ)

– к тоже довольно редкому бесцезурному 6-стопному ямбу[273] с исключительно женскими окончаниями,

– в большинстве четных строк (9 из 12) усекаемому до четырех стоп с очень сильными паузами посредине

– благодаря стыку женских окончаний первого полустишия (= цезурных наращений) с безударными началами ямбических стоп второго (Хоте́ли ку́шать || и съе́ли Ку́ка: ∪ —' ∪ —' ∪ || ∪ —' ∪ —' ∪),

– причем троекратный отказ от усечения как бы напоминает, что «нормальна» именно полная 6-стопная строка, то есть что краткие четные строки – это не смена одного, длинного, размера (Я6) другим, коротким (Я4), а все тот же длинный Я6, несколько слогов которого опущены (типа: Хотели кушать и [немедля] съели Кука!), но так, что их энергия пульсирует и в кратком стихе[274];

– при этом почти все строки рифмуются друг с другом (единственное исключение – начало VI строфы), образуя монорим Я6/4ЖЖЖЖ на –у́ка (в VIII – у́ка/-у́ки);

– заодно меняется и мелодия.

Смены размера и мелодии в пределах стихотворения/песни нередки у Высоцкого, но обычно – между куплетами и припевами, здесь же имеет место четкое деление на лиро-эпический зачин и ироикомическое, на грани фельетонного, повествование[275]. Переход воспринимается как очень резкий, контрастный.

Основу для соотнесения двух групп строф составляет некоторая их просодическая общность: в обеих налицо длинные (5–6 стоп) двухсложные размеры (хорей – ямб) с явным противопоставлением четных и нечетных строк (по длине клаузул: Д/М, по длине строк: 6/4); уже в зачине намечается монорифмовка, в частности на имени героя; есть сходства в семантических ореолах частей.

Но смена размера сопровождается общим сдвигом ударности строк от начала к концу: в зачине это не просто хорей, а чаще всего хорей с ударением на первой же стопе (Вспо́мните…), в последующих строфах – не просто ямб, а часто ямб с пропуском ударения на 1-й стопе (Но почему́…). В результате переход от последних строк зачина: Ели в этой солнечной Австралии / Друга дружку злые дикари (ударения на стопах 1–2–3–5 / 1–2–3–5) к началу III строфы: Но почему аборигены съели Кука (ударения на стопах 2–4–5–6) получается очень заметным.

Ослаблению концов строк в зачине соответствует и растянутость дактилических клаузул, а усилению концов строк в основных строфах способствуют сильнейший акцент на притягивающей к себе внимание монорифме, частые ударения на в принципе склонной к безударности предрифменной 5-й стопе во многих нечетных строфах (Больша́я Бука; молчи́т наука; почти́ без звука) и во всех четных.

Многие формальные эффекты основных строф связаны с их интертекстуальным фоном. В целом просодический рисунок ОНЗ оригинален, но в ряде отношений опирается на традицию.

Прототипов подобного монорима я пока не нашел[276], но более или менее релевантным поэтическим контекстом к формальной структуре ОНЗ считал бы

– 6-стопные ямбы, предпочтительно бесцезурные,

– с женскими рифмами, предпочтительно смежными, что ближе к монорифмовке, особенно если они тавтологичны,

– желательно – содержащие вопросительные предложения, антропонимы, топонимы, экзотическую лексику, географические мотивы, темы путешествия, плавания, гибели.

Таких (в диапазоне 1820–1950) нашлось в НКРЯ несколько десятков – приведу некоторые красноречивые примеры:

Ты слышишь, Аллочка, как захрустели шины? Мы поднимаемся на снежные вершины.

Плыл вниз от Юрьевца по Волге звон пасхальный, И в легком облаке был виден город дальний.

С тугими персями, с запавшими глазами Вдоль хладных берегов волчицей Сафо бродит. Ей распирает грудь желаний томных пламя, И о Фаоне мысль до бешенства доводит.

Лилась виолончель, как милость или чудо, Но отравили звук усталость и простуда. Я Пушкина читал, но голова болела, И сладость нежная не победила тела. Был океан, закат, но… ныла поясница, И не могла душа сияньем насладиться.

О, эта долгая и странная рулада, Рассказанная в тьме неспешным баритоном! Кто это я? Не глупый ли астроном, Узнавший вдруг о том, что надо? Не засмеялась ли строжайшая Нирвана? Не плачет ли мотив коварнейшего танца? Не тени ль пронеслись Летучего Голландца И Вечного Жида над далью Океана?..

Когда тебе, дитя, я приношу игрушки, Мне ясно, почему так облака жемчужны, И так ласкающе к цветам льнет ветер южный, – Когда тебе, дитя, я приношу игрушки.

Мы все, живущие на маленькой планете, Пришли сюда на миг, мгновенье меньше века, Чтоб плакать, делать зло, любить, желать, как дети… О, как жалка, пуста, скорбна жизнь человека!

Пред ним лежала жизнь манящим, светлым залом И пел ему хор грез про брачный трепет танца, Но – шевельнула Смерть своим грозящим жалом И с юных щек навек сбежал огонь румянца.

Красавица моя! на что нам разговоры? Зачем, когда хотим мы чувством поделиться, Зачем не можем мы душою прямо слиться И не дробить ее