Не туманушки со синя моря подымалися – Появлялися со дикой степи таки звери: Не два соболя бегут со куницею, Наперед у них бежит стар Устиман-зверь;

и нарочито абсурдные зачины некоторых, особенно современных, частушек: На стене висит пальто, Меня не сватает никто. А я выйду, закричу: – Караул, замуж хочу!

Традиционен в зачинах и отрицательно-повелительный модус, ср. многочисленные зачины типа Не искушай меня без нужды…:

в фольклорных текстах: Не велела мне матушка Мне белиться, румяниться…; «Не сиди, девушка, поздно вечером, Ты не жги, не жги восковой свечи <…> Не спать девушке в этом пологе, Тебе спать, девушка, во синем море <…> Обнимать девушке круты берега, Целовать девушке сер-горюч камень»;

и в песнях на стихи русских поэтов (цитирую подряд «Алфавитный указатель» соответствующего издания): Не бойтесь, девушки; Не брани меня, родная; Не будите молоду; Не бушуйте ветры буйные; Не вейся, ласточка; Не верь мне, друг; Не вспоминай, не говори; Не вспоминай того, что было…

Вспомните, как к берегам Австралии Подплывал… – Вообще говоря, Австралия здесь ни при чем, поскольку описываемые в песне события произошли очень далеко от ее берегов – на Гавайях. Не исключено, что Высоцкий путает Гавайи с Таити (именно о посещении Таити и обсуждении вопроса о людоедстве с работниками тамошнего музея рассказывает он в автокомментарии к ОНЗ) или какими-то другими островами, более близкими к Австралии. Кук действительно был одним из открывателей Австралии (каковую, впрочем, знал под именем Новой Голландии, а также Terra Australis, «Южная Земля»; Австралией она была названа лишь через полвека после его смерти). Более того, именно в этом регионе, особенно у папуасов Новой Гвинеи, каннибализм был до какой-то степени развит.

…покойный ныне Кук. – Легкая нескладица I строфы достигает здесь (вслед за нерелевантным зачином и географической неувязкой) максимума: употребление наречного шифтера ныне означает отсылку к совместному жизненному опыту говорящего и слушающих – анахронично подразумевает, что Кук, еще недавно живой, погиб на их и, значит, как бы нашей общей памяти (а не двести лет назад), чему вторит и призыв Вспомните… Это первый из простецких словесных жестов, по-свойски осовременивающих описываемое[269].

…рук… подруг… Кук – Это первые наметки монотонной рифмовки, набросок будущего монорима[270], акцентирующего фамилию заглавного героя (пока что в виде мужской, а не женской, рифмы).

Строфа в целом ненавязчиво задает атмосферу фактической неточности, но поэтической убедительности «народно-научного» повествования.

II строфа. Как… усевшись под азалии… – Сами азалии вполне реалистичны, поскольку произрастают и в Австралии, и на Гавайях, однако при всей своей экзотической красоте представляют собой цветущий кустарник высотой не более полуметра, что исключает возможность усесться под ними. Мотивировкой этой несуразицы, одновременно сказочно-фантастической и элементарно невежественной, является произнесение ее от имени «квазиученого» барда – маски, в которой высвечиваются все новые черты.

Рифменное окончание –алии подхватывает рифмы из I строфы (талии – Австралии – азалии – Австралии), подкрепляя установку на рифменные цепи и тавтологические повторы ключевых слов (здесь Австралии, в дальнейшем – Кука), готовящую центральный для всего текста монорим. А сама эта бедноватая повторность рифм, как и семантическая притянутость рифмы азалии, слегка комично проецирует в сферу версификации лейтмотивную тему «простецкой фольклорности».

…в кружок, усевшись… Поедом с восхода до зари Ели в этой солнечной Австралии Друга дружку злые дикари. – Дружное, в кружок, с восхода до зари, под солнцем и азалиями, взаимное пожирание дикарями друг друга являет предельно фантастическую картину[271], пародирующую сразу целый кластер руссоистских мотивов. Даже шокирующе неполиткорректное сегодня слово дикари восходит к позитивной сентименталистской трактовке «благородного дикаря» образца XVIII века, в котором, собственно, и развертываются события.

Но идиллия систематически подрывается – прежде всего, резко негативными обертонами слов злые и поедом, второе из которых к тому же употреблено не в принятом переносном смысле, а в буквальном, гастрономическом, на который таким образом проецируется агрессивность переносного. В том же направлении действует и морфологическая неправильность словосочетания друга́ дружку: она обнажает и тем самым ставит под удар этимологическую – «дружественную» – семантику этого оборота, давно стершуюся в составе его привычной, грамматикализованной формы (друг друга).

В целом, идиллическая сцена людоедства подается в тоне не столько осуждения, сколько извиняющего понимания – что, дескать, «там, у них» это принято, да, собственно, не очень-то для нас и удивительно. Тем более неожиданным и загадочным предстанет подобное обращение не с одним «из них», а с посторонним и вроде бы не подлежащим ничему такому великим Куком.

Строфы I–II: размер и семантический ореол. Две первые строфы написаны сравнительно редким размером – 5-стопным хореем с перекрестными дактилическими и мужскими рифмами (Х5ДМДМ). Согласно поэтическому подкорпусу НКРЯ, таких стихотворений (начиная с Ап. Майкова и кончая Н. Рубцовым) насчитывается более шестидесяти, и примерно в половине случаев обнаруживается неплохая корреляция с семантикой начальных строф ОНЗ.

Не претендуя на основательную формулировку семантического ореола Х5ДМДМ, намечу (в произвольном порядке) настойчиво повторяющиеся в этой подборке смыслы:

дорога – даль – плавание – волны – корабль – экзотика – география – история – фауна – заря – идиллия – таинственное – память – ностальгия – символические встречи – примеривание к себе – охота – оружие – насилие – кровь – гибель – смерть – смерть поэта – жизнь – сны – правда – песни – великие имена – топонимы – вопросительная форма – зачин не…

А в подтверждение релевантности этих мотивов приведу соответствующую «сборную цитату» (в обратном хронологическом порядке, с купюрами и без указаний авторства:

Разве что от кустика до кустика По следам давно усопших душ Я пойду, чтоб думами до Устюга Погружаться в сказочную глушь.

Взять бы да, как Добролюбов с Герценом, И поспорить хоть с самим собой

Вот и все. Смежили очи гении. Нету их. И все разрешено.

В мастерской со мною разговаривал Доктор Фауст. За его плащом <…> В пуделе был дьявол воплощен. <…> Ветряными мельницами сломанный, Спал на этой койке Дон-Кихот <…> Только правда жизни, вся как есть.

Видишь: ледяная ширь Охотская Заполняет глубину окна <…> Жизнь твоя загублена, как летопись, Кровь твоя стекает по письму! <…> Но свиданье, что тебе обещано, Не разъять бушующей воде: Два влюбленных взгляда вечно скрещены На далекой золотой звезде!

Саламбо на алых ножках голубя, Ты – что крови карфагенской след <…> Тщетно Ганнибал судьбе противился: Меч его – его же поразит.

Мы плывем, то килем дно царапая, То волне взлетая