ей навстречу. И ей это понравилось. Кончиками пальцев медленно, изучая, она провела по линиям его лица, по бровям, по полуприкрытым векам, по переносице соскользнула на нос, по крылу носа до щеки и дошла до уголка губ. Она коснулась его губ несмело, повторяя изгиб верхней губы, но потом пальцы соскользнули вниз, и она прижалась губами к его губам, встав на цыпочки. Он чуть заметно ответил. Это легкое прикосновение, контакт, вдруг разбудило в ней желание поцеловать его еще, и она прижалась сильнее, желая вместе с поцелуем проникнуть в его душу.

Внезапно она ощутила страшное одиночество, которое, казалось, жило в ней миллиарды лет, таким глубоким, древним, горьким оно было. Она словно провалилась вниз, как Алиса, падая долго, так долго, что ужас и страх сменился отчаянием, а потом и вовсе равнодушием. Желчь обиды ошпарила ее душу точно прогоркшее кипящее молоко, а вслед за ним в сердце родилось глухое презрение. Но вместе с тем во всей этой тьме она увидела прекрасный цветок, ярко-красный и вибрирующий, она не сразу поняла, что это огонь. Она протянула к нему руки без страха, огонь лизнул ее, и она вдруг увидела перед собой картинную галерею. Огонь переместился на ладонь, и Настя, словно Данко с горящим сердцем, пошла по этой галерее, рассматривая картины. Вскоре Настя поняла, что все они написаны на религиозные темы. На первой был изображен бог в окружении ангелов. Она узнала архангела Михаила в одежде воина, стоящего справа от создателя. Слева стоял другой ангел, бог, казалось, беседовал с ним, отвернувшись от Михаила. Ангел этот был одного роста с богом, крупнее, чем остальные. На другой картине этот ангел пытался защитить перед создателем группу мятежных ангелов, которым грозило изгнание из Рая. Несмотря на уговоры, они были изгнаны. Некоторые из них обернулись со злобой на лицах, пока уходили, согнувшись, прочь.

На третьей картине этот же ангел стоял рядом с богом, пока тот вдыхал жизнь в Адама. На четвертой картине ангел вел беседу с Адамом и Евой, словно что-то объясняя им. На следующей ангел стоял в задумчивости у Древа познания, не решаясь сорвать плод.

Насте казалось, она знает, что будет дальше. И точно: Адам и Ева вкусили от запретного плода. И пока Михаил гнал их прочь, ангел показал им, как выжить вне Рая, научил строить хижину и обрабатывать землю. На следующей картине бог явно гневался на ангела за это, но тот стоял перед ним такой гордый и уверенный в своей правоте, что сердце Насти сжалось от тягостного предчувствия. На следующей картине ангел останавливал руку Авраама, занесенную над сыном, и успокаивал отца.

Похоже, спасение Исаака стало последней каплей в терпении бога, поскольку следующая картина в самом конце галереи была страшной: на огромном полотне в черноте падал ангел, сброшенный с неба. Вдруг картина перед Настей ожила: всполохи молний озарили черное небо, белые крылья ангела вспыхнули и загорелись, сам он корчился от боли, и эта боль была такой страшной, что Настя задохнулась от нее, как если бы сама летела, объятая огнем, вопль отчаяния сорвался с ее губ, но она ничем не могла ему помочь, он упал в какую-то жидкую грязь, а когда поднялся, не было в нем ни малейшего остатка от ангельского величия и сияния, навстречу Насте двигалось страшное чудовище с почерневшими крыльями, с глазами, полными ненависти и жажды мести. От ужаса, от того, что она ощущала боль его, и от чувств, которые уничтожали ее саму, разрушая изнутри, как кислота, Настя закричала. И очнулась.

Демон держал ее крепко за плечи, глаза его горели страшным блеском, и его голос, внезапно холодный, страшный и чужой, резко резанул ее слух:

— Как ты посмела?

Он оттолкнул ее в ярости, не рассчитав силу, девушка отлетела на несколько метров и упала на асфальт. Ей было еще больно за ангела, еще бездна отчаяния не отпускала ее, но новая боль, физическая, от расцарапанных об асфальт ладоней вернула ей способность реагировать. Она поднялась, руки были в крови. Демон стоял на том же месте, сжав кулаки. На лице его была написана ярость и боль, на лице Насти тоже. Они стояли друг напротив друга, одинаково дрожа от возмущения. Настя первой набросилась на него, ударив по щеке окровавленной ладонью. Она словно била не демона, не ангела, а того, кто был причиной всей этой боли. Тьму, что заволокла его сердце. И именно это темное снова отбросило ее в сторону, как куклу. Она упала и ударилась о бордюр. Подняться не было сил. Слишком огромная боль все еще звенела отголоском в ее душе. Как жить с этой болью? Как дышать? Она закричала так громко, как только могла, пытаясь вытеснить из себя эту страшную многовековую скорбь и обиду. Ей казалось, она еще падает с небес, объятая пламенем. Больно, как же было больно! Ее тело не вынесет, оно сейчас рассыплется в прах от этой нечеловеческой боли.

— Настя! Настя! — Кто-то тормошил ее, обнимал, впивался ей в онемевшие губы… — Настя, отдай ее мне! Отдай ее мне! Слышишь? Настя!

Ее сознание погасло, погасла и боль. Ушло все, тишина и чернота, мягкие, как вата, обволокли ее. И на некоторое время мир исчез.

Граф Виттури нес ее на руках обмякшую, без сознания, нес и думал, что никто никогда даже не пытался заглянуть так глубоко в его душу. Он чувствовал по тому, что она едва дышала, что мучения и боль разрывают ее дух. Он пытался забрать их у нее, вернуть боль себе, но не смог, она потеряла связь с реальностью.

Кто и зачем связал его с этой смертной в такой узел? Зачем она лезет так глубоко, туда, куда даже он боится порой заглядывать? И что ему делать с этой вязью, как обратить ее на пользу?

Он чувствовал, как пульс Насти замедляется, и вызвал на подмогу Лику.

Одного взгляда ангела на Настю стало достаточно. Она подошла к нему и тихо сказала:

— Ты потерял контроль.

Демон кивнул. Боль Насти отдавалась в нем глухим эхом. Нет смысла объяснять ангелу то, что она не поймет.

— Слишком тесной стала связь. Ты должен уйти.

— Слишком поздно. — Он вздохнул, ему вдруг стало не хватать воздуха.

Какой-то писк, настырный и занудный, вдруг проник в темноту. Настя открыла глаза. Потолок над ней был заведомо казенным. Она огляделась, увидела аппаратуру с мигающими огоньками, капельницу, а потом вдруг сразу Диего, Итсаску, Сержа, Лику и Цезаря. Почему-то их заботливые