Вообще, спасибо вам, что прикрыли. Я… я действительно только на земле осознала, какую ошибку совершила. Ну и ваш манёвр в бою с тем немецким истребителем… высший пилотаж, — улыбнулась Сарская.

— Это не высший пилотаж. В той ситуации иначе было не выбраться из сложившейся обстановки. Такие манёвры нельзя делать просто так и на авось. Они должны иметь тактическую необходимость, — ответил я.

Я показал Сарской в сторону штабной землянки и пошёл вместе с ней. Как и любого лётчика из «науки» её интересовали именно научные аспекты боя.

— Я же больше склонен думать, что на войне больше нужна тактика. Аэродинамику нужно учить и рассказывать на земле. В воздухе думать некогда. Надо соображать, — ответил я.

Светлана кивнула и убрала в карман свой шлемофон. Под мышкой она несла портфель, набитый формулярами и документами, которые необходимо было передать вместе с самолётами.

— Интересный у вас подход. А своих лётчиков вы учите тому же? У вас на счету эскадрильи много сбитых самолётов, как мне сказали на стоянке.

— Своих лётчиков я учу, что нет в воздухе непобедимых. Во главу мы ставим выполнение поставленной задачи. Личный счёт не показатель.

Сарская улыбнулась и остановилась у входа в землянку.

— Но ведь немецкие лётчики — профессионалы. С ними сложно. Я видела сегодня, как они летали. И то что вы этих…

Светлана остановилась и замолчала. Я повернулся назад и увидел, как к землянке подъехала полуторка. Первым вышел из кабины Храмцов и достал из кобуры пистолет. А следом из кузова вытащили и немецкого лётчика.

На нём была измазанная лётная куртка из серой кожи. Под ней сине-серая суконная униформа. Лицо бледное от потери крови и болевого шока. Шлемофона на голове нет, а светлые волосы слиплись от пота. На шее болтался сбитый набок Рыцарский крест, тускло поблескивающий на солнце.

Сбитый лётчик прихрамывал на правую ногу. Штанина его галифе была разорвана от колена до самого бедра. Ткань пропитана кровью, а сама рана замотана советским индивидуальным пакетом, сквозь который проступало пятно крови.

Пленный тяжело дышал и с трудом шёл в направлении землянки, кривясь от боли. В этот момент он начал смотреть по сторонам. Взгляд у него был затравленный. Как у зверя, которого загнали в угол клетки и он не знает, куда ему метаться.

Вокруг землянки собрался, почти весь аэродром. Все хотели посмотреть на поверженного немца. Но больше всего интереса было в глазах моих лётчиков и подчинённых Шадрина. Именно этот немец сбил некоторых их товарищей и вселил некий страх в умы молодых лётчиков. Мол, как можно побеждать таких профи, как эти немецкие «эксперты».

Немца провели мимо меня, и я встретился с ним взглядом. И в этот момент это был уже не потерянный человек. Глаза у него были по-настоящему колкие и волчьи. Чувствовалось, что он хочет расправы над всеми нами. А посмотрев на Светлану, его рот исказила надменная улыбка.

— Вы про этих профессионалов? — спросил я, когда немца завели в землянку.

— Да. Никогда не видела пленных немцев. А тут сразу лётчик.

— Как видите, ничего особенного. Человек с той разницей, что фашист, — ответил я.

Дверь в землянку открылась, и на улицу вышел комиссар Виталий Павлович Храмцов.

— Андрей, зайди. Нам твои знания немецкого нужны.

Глава 25

Я вошёл в землянку и закрыл за собой дверь. Запахи пота и бензина внутри были весьма стойкими, а тяжёлое дыхание пленного немца таким громким, что заглушало звуки снаружи.

Источниками света в землянке были несколько керосиновых ламп. И в этом полумраке штабной землянки я более тщательно рассмотрел вражеского пилота.

Это был коренастый, широкоплечий мужик с грубоватым лицом и массивной челюстью.

Несмотря на разорванную штанину и пропитанную кровью повязку на ноге, немецкий лётчик сидел на табурете спокойно. Он не пытался держать идеальную выправку, но от всей его фигуры исходила аура агрессии, упрямства и подавленного бешенства.

Он сидел без куртки и своего креста, который рассматривал Коровин.

— Не просто Рыцарский крест, а с дубовыми листьями, — сказал мне Василий Иванович и отбросил в сторону награду немецкого лётчика. — Ну что, долетался, чёрт⁈

Коровин посмотрел на немца и улыбнулся.

После этого командир полка несколько раз потёр об себя ладони, которыми держал Крест. При этом сильно скривился от неприятного ощущения, что держал в руках высокую фашистскую награду.

— Чем я могу вам помочь? — спросил я, подходя ближе к столу.

— Знания твой нужны. Я с ним попробовал поговорить, а он совсем ни «бе», ни «ме», ни «ку-ка-ре-ку». Одно слово — нерусь, — махнул рукой Коровин и полез в карман за папиросами.

— Так… он же немец, товарищ майор, — услышал я знакомый голос из угла комнаты.

— Да какая разница? — отмахнулся Василий Иванович.

Там, где должен был сидеть штабной писарь, в это время находился исполняющий обязанности адъютанта моей эскадрильи Тимофей Скворцов. Этот щуплый парень в больших очках переписывал все вещи, найденные при сбитом немецком лётчике.

Я подошёл к нему ближе, чтобы рассмотреть изъятые вещи.

На столе перед Тимохой лежали личный жетон овальной формы, пистолет Вальтер ППК, наручный компас, портсигар, бензиновая зажигалка и часы с надписью Hanhart. Но самый интересный предмет это баночка шоколада с кофеином Scho-Ka-Kola.

— Андрюха, давай к делу. Я прям вижу, как он хочет поговорить, — торопил меня Коровин, откладывая в сторону полётную карту немца и передав мне «зольдбух».

Я открыл личные документы и прочитал, кто же был перед нами. С трудом, но я удержался, чтобы не показать своё удивление. Похоже, что вновь передо мной известная личность среди немецких пилотов времён Великой Отечественной войны.

— Обер-лейтенант Оскар-Хайнрих Бэр. 51-я истребительная эскадра, 4-я группа, командир эскадрильи, — произнёс я на немецком, а затем и на русском.

— Верно. Можно просто Хайнц. Хоть кто-то из вас прочитал правильно моё имя, — прокомментировал Бэр мои слова.

— Это было не сложно, — ответил я ему на немецком, обошёл и сел на ящик, стоящий напротив.

Взгляд у Бэра был как у волкодава. И теперь Хайнц сфокусировался на мне. В его глазах не было страха. Зато надменности и презрения хоть отбавляй. Видимо, он по-прежнему считал себя «сверхчеловеком», представителем арийской расы, лучшим из лучших.

И наверняка он считал, что имел на это право. Насколько я помнил из истории, он сбил огромное число самолётов. К этому моменту