горлышко, бывший Торвальдсон, ныне Бродяга Ли, большим пальцем ловко подцепил край и выдавил неподатливую пробку вверх. Непередаваемый терпкий аромат фруктов и нагретой на солнце травы пощекотал нос. – И дорожника того, магистра, мы тоже не убивали! Мертвый он уже был, когда моя старушенция ему чай принесла. Чуть поднос не уронила, как увидела, что он у камина лежит, и башка пробита! А сейф, где он бумаги хранил, открытый и все бумаги из него пропали. Только колечко артефактное осталось, ну, которым моя вешалка старая в стекло-то в поезде ткнула… Оно не в сейфе, а в тайнике за книжками лежало, она пыль вытирала, вот и нашла. Его мы забрали, чтоб не вовсе с пустыми руками уходить, раз бумаги до нас сперли. Ух старуха бесилась! А как снова соображать стала, так и велела все бросать и сматываться! Сказала, другой заказ есть. Ну, что заказ неудачный оказался, для нее особенно, это вы и сами знаете… Вечная ей память, авось, не очень ей больно было, когда вы, леди, ее демонам скормили, – и этот наглец подтянул бутылку к себе, прижался к решетке – и присосался к горлышку. Некоторое время только и слышно было что… бульк-бульк-бульк… Наконец он отлип от бутылки и шумно выдохнул.

– Если в табуне Вечной Кобылицы напарница вас слышит… то сейчас ржет взахлеб, над тем как же вам ее не хватает! – я выдернула бутылку у него из рук. Немного вина выплеснулось, запах стал сильнее.

– Эта может, – угрюмо ответил он.

– Что за документы вы должны были забрать? – спросила я.

– Не знаю, – буркнул он. – Все письма от заказчиков читала старуха, мне даже не показывала. Сказала просто, что как сможем подобраться, заберем все, что будет в сейфе. Про убивать и речи не было, – он с подкупающей искренностью заглянул мне в глаза. – Хотите – верьте, хотите – нет.

– Хочу – нет… – решительно отказалась верить я. – Но вам главное, чтоб заказчики поверили, что вы ничего не знаете об этих самых документах… и что не расскажите никому. А то ведь придет им в головы занятная мысль, что никогда не проговариваются только мертвецы…

– Леди, а вы точно леди? – меня одарили подозрительным взглядом.

– Я – боевая леди. В смысле, с военным прошлым, – пожала плечами я.

– Нам не сказали, – в глазах его мелькнула ярость, а я сдержала едва не вырвавшийся вздох. Он даже не догадывается, как много мне только что рассказал! Но не все, нет…

– И мы возвращаемся к моему вопросу: откуда? Письма, которые ваша напарница вам не показывала, откуда приходили – из столицы или отсюда?

– А что я получу, если отвечу? – после недолгих размышлений наконец спросил он.

– Шанс проснуться, – ответила я.

Он воззрился на меня… словно сам не мог понять, кого перед собой видит: идиотку, которая плетет чушь, или коварную стерву, которая что-то задумала. Держать беднягу в неведении было просто жестоко!

– Сейчас тут все заснут, – шепнула я. – И вас придут убивать. И меня заодно, чтоб два раза в одну тюрьму не ходить. Учитывая, что на ногах останусь только я… чем больше я буду знать, тем больше у меня шансов справиться с убийцей.

– С чего вы взяли? – выпалил он и нервно облизнул губы.

– Вино, – равнодушно пожала плечами я. – Что в камеру передали вино, еще может быть, но ведь не лучшее же, да еще с виноградников поместья де Молино? – я поднесла горлышко к носу и с наслаждением принюхалась – вино у Тристана и впрямь вышло отличное. Решено, новые виноградники я сохраню! Если выживу, конечно…

Он с ужасом посмотрел на бутылку, на меня… Вскочил, отчаянно озираясь… Бабища уже спала, привалившись к решетке и свесив голову на пышную грудь, и даже тихонько похрапывала. Рядом, положив ей голову на плечо, устроилась гадалка – край ее платка щекотал бабище нос. Низкорослый мужичок, которому бабища так приглянулась, еще тыкал ее сквозь решетку в плечо, пытаясь разбудить, но и сам уже зевал так, что казалась, сейчас свернет челюсть. Молчаливый громила – даже в очереди за поцелуем Амельки он стоял молча и серьезно – устраивался на скамье, будто в собственной спальне, даже сапоги стянул, наполнив камеру ароматом своих портянок, таким ядреным, что лопотавший еще что-то сонной Амельке клиент на мгновение оживился… и тут же снова сник. Глаза его неумолимо смыкались.

– Вы специально мне вино подсунули! – срывающимся голосом выпалил Торвальдсон. – А если… если там яд? – он снова с ужасом огляделся.

– Я вас не заставляла, и даже не предлагала, – покачала головой я. Предложила бы, конечно, но он сам взял, – а яда там нет – смерть всех арестованных, да еще всех разом, привлечет слишком много внимания. Да и на кого тогда свалить убийство? А так все просто – выпили, передрались… они и сами не вспомнят, что не убивали. Да и ваше перерезанное острым бутылочным краем горло будет выглядеть убедительно.

Он судорожно схватился за горло.

– Зачем? Я же мог помочь!

– Вы? Бросьте, господин Торвальдсон, за вас убивала старушка! А вот ударить в спину… кто вас знает, вдруг бы у вас возникла надежда договориться с полицией, рассказав все о заказчике…

Он только захрипел в ответ и на подгибающихся ногах заковылял к двери. Охрану позвать хотел? Разве можно быть таким наивным: охрана, которая принесла это вино, криков из камеры тоже не услышит. Снотворное уже действовало, Торвальдсон споткнулся об сокамерника, свернувшегося калачиком прямиком на полу, и растянулся ничком.

– Так отсюда или из столицы? – я вскочила на скамью и прижалась к решетке.

– От… сюда… – едва слышно прохрипел он. – Теперь вы знаете… кто придет… нас убивать?

– Теперь? Я и раньше знала… Подумаешь, загадка… – буркнула я, спрыгивая обратно в камеру. Я даже знаю, когда придет – я оценивающе покосилась в окошко над потолком, куда уже заглядывали красные лучи заката. Лучше бы он спросил, знаю ли я, как мне выжить!

Глава 29

Ночной убийца

Я все же просчиталась. Я ждала, что он придет сразу как стемнеет. Но он не торопился – красный огонь заката погас быстро, как всегда на юге, и в крохотное окошко под потолком заглянула звездная ночь. Ночные тени от решетки на окне располосовали камеру, и лишь тогда он явился.

Сперва пришел шепот.

– Ашшшшашанхшере… Шерешурхашшшаа…

Шепот шелестел над самым ухом, монотонно и убедительно, иногда поднимаясь до тихого рокота, иногда становясь почти неслышным. В нем звучали то иронический смешок, то льдинками позвякивали слезы, он шептал, шептал